Всё для Учёбы — студенческий файлообменник
1 монета
pdf

Студенческий документ № 021618 из ГИТР

Арабов. Механика судеб.

Unknown Оглавление

Юрий Арабов

МЕХАНИКА СУДЕБ

Опыт драматургии "действительной жизни"

"Механика судеб" - большой

труд Образованного человека. Этим сказано слишком многое и есть ли смысл говорить что-то еще. . .

Есть! Юрий Николаевич многому ме-

ня научил. Он - из любимого мною числа моих соотечественников, которые приближают ко мне Россию, заставляют быть осторожным и не торопиться. Всеми своими усилиями, трудом образования и Самообразования Арабов укрепляет меня в вере в российскую интеллигенцию. Слава Богу, Юрий Николаевич не раб кинематографа и книга для него важнее границ экрана. Арабов - мастер. Мастер не только потому, что слово любит, ценит и холит, но и потому, что мысль его свободна, но строга. Интересы его Личности многогранны, но сосредоточенны. Кажется, что он настолько смел, что никого и ничего не боится. А все от того, что он любит тех, о ком пишет: не себя в процессе написания, а героев своих: и Пушкина, и Гоголя, и, может быть, - Наполеона. Они из рода человеческого, они страдальцы и жертвы судеб своих. Они люди человеческие, и Юрий Николаевич помогает мне понять их и самого себя.

А.Сокуров. 30 мая 1997 г. С.- Петербург.

"МЕХАНИКА СУДЕБ И МЕХАНИКА ЗАМЫСЛА"

Каждому из нас известно выражение: "Весь мир - театр", но, по-моему, еще никто не осмеливался перенести законы драматургии, законы построения драматического произведения на реальную человеческую жизнь и посмотреть, например, в каком "жанре" живет тот или иной человек, соответствуют ли "развязки" и "кульминации" его бытия "завязкам", происшедшим в далеком прошлом, и т.д.

Замысел книги, собственно говоря, родился только из одного-единственного вопроса: работает ли Господь Бог как драматург, соответствует ли понятие "судьбы" тем законам, которые мы знаем из теории драматургии? Когда этот вопрос был задан, к автору будущей книги пришел законный ужас - как человек начитанный он сразу понял, что речь идет об и с п о в е д и м о с т и путей Господних, о том, в сущности, каковы механизмы Воздаяния, или Кармы. . .

Автор очень испугался. Но искушение было слишком велико. Для того чтобы проверить смутную теорию выстраивания Богом человеческой судьбы по в н я т н ы м и п о з н а в а е м ы м законам, следовало взять жизнь какого-нибудь известного исторического лица, чье бытие документировано если не по минутам, то, во всяком случае, по месяцам, где нет "белых пятен", где "вес известно" и не подлежит сомнению.

Естественно, что для решения такой задачи более чем кстати оказалась жизнь Александра Сергеевича Пушкина. Вооружившись своим знанием законов драматургии и опытом создания сценариев для десятка художественных фильмов, автор с головой ушел в работу. . .

В конце ее он начал пугаться собственной тени.

Оказалось, что жизнь Пушкина, как и жизни Гоголя и Наполеона, почти целиком укладываются в те механизмы, которые нам известны из анализа драматических произведений. По "завязкам", происшедшим в молодости у этих людей, можно вполне просчитать события, которые произошли в "развязочной части композиции" их жизни, то есть перед смертью.

Можно даже и не знать, что Пушкина убьет Дантес, что Гоголя "похоронят заживо", а Наполеон в свои "100 дней" завоюет Францию без единого выстрела. Можно, повторяю, этого не знать, но можно это достоверно предсказать, поскольку перечисленные события являются лишь следствием из поступков, совершенных ранее.

Оказалось даже, что в композиции жиз-

ней этих людей есть более или менее внятная точка "золотого сечения", известная нам, в частности, по теории драматургии. С этой точкой, расположенной близко к середине нашей жизни, связан относительный покой, пауза, после которой события начинают убыстряться и переходить на качественно иной уровень. . .

В общем, с обнаружением "завязки", "кульминации" и "развязки" все пошло как по маслу. Правда, в биографии Наполеона вдруг проявился случай, то есть события, чей характер не укладывался в теорию причинно-следственной связи. Для объяснения подобного феномена потребовалось создание некоего универсального закона, чему и посвящена третья часть "Механики судеб". . .

Стали ли после этого Божий мир и судь-

ба человеческая более внятными, познаваемыми, закономерными? Автор не знает. Но тешит себя надеждой, что ему удалось все-таки нащупать какие-то алгоритмы, в свете которых наше с вами существование не будет казаться лишь хаосом и набором нелепостей. . .

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга не претендует па то, чтобы дать ответы на конечные вопросы бытия.

Концепция, изложенная в ней, еще нуждается в дополнительных проработках и носит, конечно же, предварительный характер. Да и родилась она из лирической потребности автора противостоять тенденциям хаоса, которые нарастают в нашей культуре, безусловно "усталой" и уже не вполне христианской. Случай, слепая игра запредельных сил все больше заменяют в ней христианского Бога, вместе с гибелью которого исчезает не только упорядоченная система мироздания, но и само наше сознание лишается главной оси, становится неструктурированным, распадается на множество "спиц", как сломанное велосипедное колесо.

Но сказанное не значит, что исходный пункт этой работы чисто идеологический. При крахе всех мыслимых идеологий в уходящем XX веке было бы смешно и глупо выдумывать нечто "новое", претендующее на глобальность. Скорее, исходный импульс сугубо утилитарен - нащупать некие закономерности в судьбах трех великих людей XIX века и посмотреть, как эти закономерности укладываются в традиционную систему христианских ценностей.

Книга появлялась на свет кусками, и уже с первой главой, попавшей в руки издателей одного московского журнала, произошел казус - автор был обвинен в принижении роли Пушкина и в "тенденциозном подборе фактов". Хочу объясниться заранее - ни жизнь Пушкина как таковая, ни "тенденциозный подбор" автора не интересуют ни в малейшей степени. К жизни Пушкина интерес у автора был отбит ещё со времен средней советской школы, изображавшей мальчика с пышными бакенбардами у ног ветхой старушки, которая рифмовалась со словом "кружка", - от этой картины никто из нашего поколения так просто не оправился, и следует признать чудом, что само слово "Пушкин" не вызывает у нас почему-то спазмов и конвульсий. Жизнь Пушкина используется здесь только в качестве некоего "наглядного материала" (заранее приношу извинения за неудачную формулировку), не более. То же самое и с "тенденциозными фактами". Если бы автор был озабочен подобной проблемой, то обязательно включил бы в материал книги всякого рода скабрезности по отношению к своим героям, скабрезности, кстати, вполне утвердившиеся в нашем массовом сознании.

Повторю еще раз, автора интересуют только механизмы конкретной человеческой судьбы, имеющие универсальный характер и значение для любого из пас. Так называемые великие люди взяты в качестве примера лишь оттого, что жизнь их известна исследователям, значит, выявить подобные механизмы здесь легче, чем на жизни какого-нибудь Ивана Ивановича Иванова.

Все остальное, я думаю, не нуждается в конкретных объяснениях и оправданиях.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. СЦЕНАРИЙ ЖИЗНИ ПУШКИНА

"... Он умер от раны за дерзкую и глупую картель, им же писанную, но, слава Богу, умер христианином".

Любой драматург, проработавший какое-то время в театре или в кино и достигший хотя бы минимальных результатов, задается вопросом: а зачем, собственно говоря, все это нужно? Знание композиционных законов, завязка и развязка, напряженное (или вялотекущее) действие? И даже аристотелевский катарсис, совершенно уже неподвластный современным перьям, мало что объясняет в вопросе - зачем? Зачем вес это? Неужели только для того, чтобы слепить еще один "удачный" фильм, о котором лет через пять никто и не вспомнит? Совершенная же беда наступает тогда, когда драматург начинает читать теоретический курс, отливая свое интуитивное знание в чеканные (по возможности) формулировки. Такая беда происходит с автором этих строк уже четвертый год в связи с преподаванием в киноинституте известного предмета, который, хоть и не во всей полноте, но все-таки сказывается в так называемом авторском кино.

Итак, зачем все это? К чему эта драматургия нужна?

На мой взгляд, ни одна из наук не стоит ломаного гроша, если не отвечает на коренные вопросы бытия, на те самые онтологические вопросы, которые составляют сердцевину философии и "людоведения": зачем мы живем? что происходит после смерти? почему с нами случается то или иное событие? что движет случаем? И т.д.

Христианство говорит нам, что ничего не происходит без ведома Царя Небесного, ни один волосок не упадет с головы без Его Воли. Восточные культы, и прежде всего индуизм, вводят понятие кармы, или воздаяния за совокупность совершенных деяний, оно может наступать в последующих жизнях, в существовании потустороннем, но также и в жизни "этой". Древние эллины были, казалось, совершенными политеистами, что само собой предполагает полный хаос, вернее, плюрализм воззрений и культов. Однако из древнегреческой трагедии до нас дошел "механизм воздаяния", который включается как бы "автоматически" после нарушения "нормы", а также понятия рока (не путать с роллом) и судьбы.

Сегодняшняя постмодернистская культура вообще отрицает какие-либо закономерности бытия, утверждая хаос и отчаяние как единственные константы в неподвластном уму мире. С этим я бы охотно согласился, если бы не одно "но": произведения постмодернистов в кино и литературе построены по четко выверенным закономерностям, доставшимся нам в наследство от предыдущих культурных эпох, так называемая "случайность" почти сведена к нулю. Лучшие произведения постмодерна антихаотичны, и этим постмодернизм изобличает сам себя, свою философию и идеологическую сердцевину: даже проповедь хаоса должна быть четко выстроена, даже "непроповедь" должна в себе нести черты проповеди.

Человеческое сознание, несмотря на философию, исповедуемую тем или другим индивидуумом, строго структурировано - об этом давно знают психологи и физиологи. Неструктурированное сознание называется шизофренией, маниакальнодепрессивным психозом. Хотя последнее утверждение навряд ли верно: в мании также присутствует хотя бы один структурообразующий элемент (например, любая фобия), такое расстроенное сознание точнее будет назвать злокачественноструктурированным.

Но если элементы сознания тесно "увязаны" друг с другом, то что нам мешает допустить точно такую же "увязанность" элементов окружающего нас мира? Об этом прекрасно знают маги, и, кажется, пока ничто не опровергло "алмазную скрижаль" Гермеса Трисмегиста - малое подобно большому, что внизу, то и наверху.

Грош цена той науке, которая не помогает нам разгадать свою судьбу и судьбы других людей. Грош цена тому искусству, которое не может прочесть "письмена Аллаха", начертанные на всем, например, на среднеазиатской дыне. Грош цена той философии, которая не может трактовать "странные сближения", столь волновавшие, например, модерниста Набокова. А если так, то нам следует сделать первый шаг и задаться вопросом: а правомерно ли будет наложить механизм драматургии на "саму жизнь", чтобы объяснить ее "странные сближения", или на судьбу конкретного человека не в огнях рампы, не на "сырой простыне" кино- экрана, а "здесь и сейчас"? И, может быть, мысль Шекспира о том, что "весь мир - театр", вдруг поймется нами отнюдь не в карнавальном смысле, как понимается сейчас. . .

Тогда можно будет сказать кое-что и о самом Драматурге. Или лучше о Нем помолчать.

Вероятно, что понятие жанра нам вряд ли поможет. Любая жизнь трагична, коль связана с физическим исчезновением ее носителя. Или комична и напоминает игру в пряталки, когда все ищут мертвеца, а он только посмеивается. Это как посмотреть.

По-видимому, речь должна идтиле о жанрах, а о вещах более общих, например, о структурной композиции той или иной человеческой судьбы, о таких глобальных драматургических механизмах, как "нарушение нормы", включающих механизм "воздаяния" тому кто эту "норму" нарушил. Или о принципе "раскручивающейся пружины" - человека "сжимают" обстоятельства, но потом он начинает "раскручиваться", подчиняя обстоятельства себе. Или о драматургической модели "посеявший ветер пожнет бурю". Во всех этих механизмах речь идет практически об одном и том же, только называются они поразному.

Зададим себе риторический вопрос (на него, правда, пытались ответить все мудрецы мира): как отражаются на жизненном пути человека те или иные поступки, например, неблаговидные? Как отразилось, например, на жизни Тургенева его трусливое поведение во время пожара па пароходе "Николай I"? Чем отозвалось Горацию его бегство с поля боя в битве при Филиппах? Какие последствия навлекла на Маркса его юношеская поэма, прославляющая сатану? Что сдвинулось в Володе Ульянове в тот момент, когда он топтал ногами нательный крестик? Моралисты нам скажут, что сдвинулось, отозвалось и перепало. Что неблаговидные поступки так или иначе повлияли на последующую жизнь этих исторических личностей. Но мнение моралистов меня не очень интересует. Теперь каждый моралист и судит-рядит обо всем, исключая только себя самого.

Человек же практический, наоборот, заявит нам, что все это дрянь и досужие сплетни: Гораций как был великим поэтом, так великим поэтом и останется, бросил ли он свой щит на поле брани или нет. Со щитом или без, а все равно он вдохновлял поэтов от Пушкина до Бродского, и вообще, какое нам дело до щита?

Также и Тургенев, и Ленин с Марксом, как им была предопределена "колея", так они по ней и топали. . . Но нет ничего скучнее мнения "практического человека", особенно тогда, когда пишешь работу, посвященную, в общем-то, мистическому вопросу.

Я бы вообще не спешил с ответом. Тут требуется не скорый поверхностный ответ, а дотошное вглядывание в ту или другую человеческую судьбу. Вероятно, для анализа драматургии "действительной жизни" требуется взять фигуру такого человека, о судьбе которого известно многое, чуть ли не все. где рылись и роются архивариусы, натаскивая факты и подшивая сплетни. И поглядеть, укладывается ли эта "великая жизнь" в тот или другой драматургический механизм, независимо от воли "великого человека".

Для решения пашей непростой задачи я дерзну назвать имя Александра Сергеевича Пушкина. Во-первых, потому что об этой жизни "все известно" и незачем предаваться домыслам и оперировать сплетнями. Во-вторых, Пушкин есть и будет исходной точкой отечественной культуры. Создатель современного литературного языка, он еще был, по выражению Даниила Андреева, вестником миров горних, призванным, в частности, "просветить" плоскую в духовном смысле культуру французских энциклопедистов началами христианской нравственности, к которым сам поэт с трудом и потерями пришел под конец своей короткой жизни.

Однако сегодня нас будет интересовать не миссия Пушкина, а се бытовые слагаемые, из которых мы сможем (или не сможем) проследить драматургические механизмы судьбы, не зависящие от воли самого поэта.

Заранее извинимся за количество цитат, но именно в них, а не во мнении автора книги, заключены "рифмы" и закономерности событий, сквозь которые заметен потусторонний замысел неизвестного нам Драматурга.

Итак, в который раз поговорим о Пушкине.

1. Кажется, с финальной частью композиции под названием "Жизнь Пушкина" все более или менее ясно. Кульминацией и развязкой здесь являются дуэль на Черной речке и смерть поэта. Но где завязка этих событий? Нам сразу же подскажут: прибытие Дантеса в Петербург на пароходе "Николай I", на котором впоследствии случится пожар, заставивший сильно растеряться Ивана Сергеевича Тургенева. ("Странные сближения" судьбы или ее метка.)

Но у меня создается впечатление, что это все-таки не завязка, потому что рождает множество вопросов: отчего Пушкин так болезненно прореагировал на привычный ему флирт какого-то смазливого юнца? Ведь измены не было. Не было и серьезных поводов к ней. В самом начале супружеской жизни Пушкин категорически запретил Наталье Николаевне оставаться с мужчинами наедине даже в том случае, если муж сидит рядом в кабинете. Почти па всех балах, где блистала Гончарова, Александр Сергеевич бывал лично. Пушкинисты объясняют болезненность его реакции на вздор со стороны Дантеса совокупностью обстоятельств: безденежьем, тяготами света, унизительным камер-юнкерством, африканской кровью и т.д.

Если это и была завязка выстрелов на Черной речке, то писалась она создателем мыльных опер. Нет, здесь нужно идти дальше, например, найти ряд психологических обстоятельств, заставивших Пушкина принять шута горохового всерьез.

Где их искать? Может быть, в молодых годах поэта, когда он впервые появился в Петербурге после Лицея, этак, конец 10-х начало 20-х годов. Там есть прелюбопытнейшая история, тянущая на завязку никак не меньше, чем Дантес на пароходе "Николай I". . . .

"Известность Пушкина и литературная, и личная с каждым днем возрастала. Молодежь твердила наизусть его стихи, повторяла остроты его и рассказывала о нем анекдоты. Все это, как водится, было частью справедливо, частью вымышлено. Одно обстоятельство оставило Пушкину сильное впечатление. В это время находилась в Петербурге старая немка, по фамилии Кирхгоф.

В число различных ее занятий входило и гадание. Однажды утром Пушкин зашел к ней с несколькими товарищами. Госпожа Кирхгоф обратилась прямо к нему, говоря, что он - человек замечательный; рассказала вкратце его прошедшую и настоящую жизнь, потом начала предсказания сперва ежедневных обстоятельств, а потом важных эпох его будущего. Она сказала ем у между прочим: "Вы сегодня будете иметь разговор о службе и получите письмо с деньгами". О службе Пушкин никогда не говорил и не думал; письмо с деньгами получить ему было неоткуда; деньги он мог иметь только от отца, но, живя у него в доме, он получил бы их, конечно, без письма. Пушкин не обратил большого внимания на предсказания гадальщицы. Вечером того дня, выходя из театра до окончания представления, он встретился с генералом Орловым. Они разговорились. Орлов коснулся службы и советовал Пушкину оставить свое министерство и надеть эполеты.

Возвратясь домой, он нашел у себя письмо с деньгами: оно было от одного лицейского товарища, который на другой день отправился за границу; он заезжал проститься с Пушкиным и заплатить ему какой-то карточный долг еще школьной их шалости. Госпожа Кирхгоф предсказала Пушкину его изгнание на юг и на север, рассказала разные обстоятельства, с ним впоследствии сбывшиеся, предсказала его женитьбу и наконец преждевременную смерть, предупредивши, что должен ожидать ее от руки высокого, белокурого человека. Пушкин, и без того несколько суеверный, был поражен постоянным исполнением этих предсказаний и часто об этом рассказывал".

Л.С. Пушкин (брат поэта.)?

? Здесь и далее я цитирую по доступным мне историческим источникам, а также испюльзую антологию В.Вересаева "Пушкин в жизни".

Итак, странная немка по фамилии Церковный Двор нагадала молодому человеку вещи, которые исполнялись всю жизнь.

А что скажут на это другие свидетели?

"В Петербург раз приехала гадательница Кирхгоф. Никита и Александр Всеволодские и Мансуров Павел, актер Сосницкий и Пушкин отправились к ней (она жила около Морской). Сперва она раскладывала карты на Всеволодского и Сосницкого. После них Пушкин попросил ее загадать и про него. Разложив карты, она с некоторым изумлением сказала: "О, это голова важная! Вы человек не простой!" Т.е. сказала в этом смысле, потому что, вероятно, не знала по-русски. Слова ее поразили Всеволодского и Сосницкого, ибо, действительно, были справедливы. Она, между прочим, предвещала ему, что он умрет или от белой лошади, или от белой головы

(Weisskopf)".

писатель П.И.Бартенев

И еще одно свидетельство о том

же, самое, быть может, важное.

"В многолетнюю мою приязнь с Пушкиным я часто слышал от него самого об этом происшествии, он любил рассказывать его в ответ на шутки, возбуждаемые его верою в разные приметы. Сверх того, он в моем присутствии не раз рассказывал об этом именно при тех лицах, которые были у гадальщицы при самом гадании, причем ссылался на них. Для проверки и пополнения напечатанных уже рассказов считаю нужным присоединить все то, о чем п о м н ю п о л о ж и т е л ь н о. Предсказание было о том, в о - п е р в ы х, что он скоро получит деньги; в о - в т о р ы х, что ему будет сделано неожиданное предложение; в - т р е т ь и х, что он прославится и будет кумиром соотечественников; в - ч е т в е р т ы х, что он дважды подвергнется ссылке; наконец, что он проживет долго, если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой головы или белого человека (weisser Ross,cweisser Kopf, weisser Mensch), которых и должен он опасаться. Первое предсказание о письме с деньгами сбылось в тот же вечер; Пушкин, возвратясь домой, нашел совершенно неожиданно письмо от лицейского товарища, который извещал его о высылке карточного долга, забытого Пушкиным. Товарищ этот был Корсаков, вскоре потом умерший в Италии. Такое быстрое исполнение первого предсказания сильно поразило Александра Сергеевича; не менее странно было для него и то, что несколько дней спустя, в театре, его подозвал к себе А.Ф.Орлов и стал отговаривать его от поступления в гусары, а предлагал служить в конной гвардии. . . Вскоре после этого Пушкин был отправлен на юг, а оттуда, через четыре года, в псковскую деревню, что и было в т о р и ч н о ю ссылкою. Как же ему, человеку крайне впечатлительному, было не ожидать и не бояться конца предсказания, которое дотоле исполнялось с такой буквальной точностью??? Прибавлю следующее: я как-то изъявил свое удивление Пушкину о том, что он отстранился от масонства, в которое был принят, и что он не принадлежал ни к какому другому тайному обществу. "Это все-таки следствие предсказания о белой голове, - отвечал мне Пушкин. - Разве ты не знаешь, что все филантропические и гуманитарные общества, даже и самое масонство получили от Адама Вейсгаупта направление подозрительное и враждебное существующим государственным порядкам? Как же мне было приставать к ним? Weisserkopf, Weisserhaupt - одно и то же".

С.А. Соболевский

Прервем наши цитаты и извинимся за их продолжительность - без них, увы, никак нельзя. В этой истории поражает не столько само исполнение гадания, сколько то значение, которое придавал ему Пушкин. Всю свою жизнь он старался угадать эту белую голову, иногда путая ее с белой лошадью, рассказывал друзьям, что каждый раз, когда он садится в седло, то навсегда прощается с жизнью. Он даже дошел до того, что спутал белую голову с белым начальником - Weisserhaupt, то есть возможным главой масонства, и от этого с масонством завязал. Самым крупным "белым начальником" того времени был, безусловно, император Александр I, светловолосый и плешивый. Пушкин, как известно из эпиграмм и из десятой песни "Онегина", особенно этого царя не жаловал. Но Александр скончался (подругой версии - таинственно исчез) в конце 25-го года. Думал ли тогда Пушкин, что вместе с исчезновением "белого начальника" исчезает предсказанная гадалкой опасность его жизни? Об этом мы, конечно, не узнаем никогда. . .

Обращает также внимание вариантность жизни Пушкина, отмеченная в гадании: если жизнь не прервется в 37 лет, то Александр Сергеевич будет жить долго. Запомним это.

После приведенных цитат вопрос, родившийся ранее, отчего поэт не узнал в Дантесе "белую голову" и довел конфликт до кровавого конца, становится и вовсе неразрешимым. Однако кое-что мы всетаки сказать можем. Одной из причин "неузнаваемости Дантеса" был характер жизни, которую вел молодой поэт в Петербурге. Вот свидетельство недоброжелателя Пушкина графа Корфа:

"В свете Пушкин предался распутствам всех родов, проводя дни и ночи в непрерывной цепи вакханалий и оргий. Должно дивиться, как и здоровье, и талант его выдержали такой образ жизни, с которым естественно сопрягались и частые гнусные болезни, низводившие его не раз на край могилы. Пушкин не был создан ни для света, ни для общественных обязанностей, ни даже, думаю, для высшей любви или истинной дружбы. У него господствовали только две стихии: удовлетворение плотским страстям и поэзия, и в обоих он - ушел далеко. В нем не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших нравственных чувств, и он полагал даже какое-то хвастовство в отъявленном цинизме по этой части: злые насмешки - часто в самых отвратительных картинах - над всеми религиозными верованиями и обрядами, над уважением к родителям, над родственными привязанностями, над всеми отношениями - общественными и семейными - это было ему нипочем, и я не сомневаюсь, что для едкого словца он иногда говорил даже более и хуже, нежели в самом деле думал и чувствовал. . . Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в близком знакомстве со всеми трактирщиками, непотребными домами и прелестницами петербургскими, Пушкин представлял тип самого грязного разврата".

Граф М.А. Корф

Но это говорит недоброжелатель, что ему верить? За эти строки граф был подвергнут остракизму нашим литературоведением и выброшен на помойку истории.

Тогда послушаем, что говорят о том же друзья поэта. Говорят вообще об образе жизни тогдашней "золотой молодежи".

"После смерти отца молодой Нащокин, избалованный богатой матерью, предался свободной и совершенно независимой жизни, так что, живя на всем готовом в доме родительницы, он нанимал бельэтаж какого-то большого дома на Фонтанке для себя, а вернее, для друзей. Сюда он приезжал ночевать с ночных игр и кутежей, сюда же каждый из знакомых его мог явиться на ночлег не только один или сам-друг, но мог приводить и приятелей (не знакомых Нащокину), и одиноких, и попарно. Многочисленная прислуга под управлением карлика Карлы-головастика обязана была для всех раcкладывать на полу матрацы, со всеми принадлежностями приличных постелей: парных - в маленьких кабинетах, а холостякам в больших комнатах, вповалку.

Сам хозяин, явясь позднее всех, спросит только, много ли ночлежников, потом тихо пробирается в свой рабочий кабинет. Но зато утром все обязаны явиться к кофе и чаю: тут происходят новые знакомства и интересные эпизоды. . . Случалось, что в торжественные дни рождения Нащокина гвардейская молодежь с красотками, после великолепного завтрака и множества опорожненных бутылок, сажали в четырехместную карету, запряженную четверкой лошадей, нащокинского Карлу-головастика с кучей разряженных девиц, а сами, сняв мундиры, в одних рейтузах и рубашках, засев на место кучера и форейтора и став на запятки вместо лакеев, летели во всю конскую прыть по Невскому проспекту, по Морской и по всем лучшим улицам. А раз, по инициативе Пушкина, тоже в день рождения Нащокина, приглашают друзья его самого в собственный его приют, где при входе приготовили ему сюрприз, до того циничный, что невозможно описать".

Н.И. Куликов со слов П.Б. Нащокина

О характере этого сюрприза историки спорят до сих пор.

Привлечем еще одного свидетеля, наиболее почтенного. Это Екатерина Карамзина, супруга историка и поэта:

"Пушкин всякий день имеет дуэли; благодаря Богу, они не смертоносны, бойцы всегда остаются невредимыми".

О чем идет речь в этих отрывках и как нам их оценить? Мнение Корфа комментировать не хочется. Могу лишь заметить, что речь в нем идет, по-видимому, не о "грязном разврате", а, выражаясь языком Лермонтова, "разврате ребяческом". Рассказ о днях и ночах Нащокина подтверждает это. Вообще, с чего мы решили, что шалости панков, гранджеров и К° явление нового времени? Карла-головастик и голые юнцы на карете, конечно же, перекрывают забавы нашего времени с головой. Особенно интересно мнение Карамзиной: каждый Божий день дуэли и все оканчиваются ничем. Наверное, с этого дуэльного времени Пушкин и завел обычай ходить с неподьемной и неудобной металлической палкой. Он подбрасывал ее вверх и ловил. На вопрос приятеля, зачем он это делает, Пушкин отвечал, что тренирует руку, чтоб она не дрожала во время дуэлей.

В отрывках, приведенных выше, речь прежде всего идет об игре. В частности, о странной кровавой игре под названием "дуэль". Подобная игра являлась нормой того времени, почти такой, как удовлетворение сексуальных желаний. Одним лишь понятием "дворянской чести" эту игру не объяснишь. И вообще, если дуэль есть норма, то вполне вероятно пропустить и "белую голову", стоящую по другую сторону барьера.

Или скажем иначе: игра, если ею злоупотреблять, станет в один прекрасный день очень "серьезной", и карманный ножичек, который неразумный ребенок бросает в дуб, может отскочить от коры и поразить бросающего в самое сердце. Пушкин не был ребенком, стреляясь с Дантесом. Как и его вызов не был игрой. Но ветер, поднятый игровыми "ненастоящими" дуэлями его юности, привел, как мне представляется, к буре, к единственной серьезной дуэли на Черной речке, которую поэт проиграл.

Шутливые выстрелы юности оборачиваются через семнадцать лет настоящей кровью. Игровые картели "завязывают" нечто такое, что развязать можно исключительно собственной жизнью.

2. Есть в них, этих безумных картелях, еще и идеологический момент. О нем почти исчерпывающе написал Лотман. Мне же интересно поразмышлять об одном психологическом казусе, из которого, на мой взгляд, вышла вся русская литература, вышла норма бытия образованного слоя людей, который впоследствии получил имя "интеллигенция".

Я хочу сослаться на один удивительный документ - неотправленное письмо Александру I, возможному кандидату в "белые головы", которое поэт написал в маеиюне 1825 года. В письме Пушкин с удивительной прямотой объясняет характер своего поведения в великосветском Петербурге. Заметим, что жизни белой царской голове оставалось полгода, и если даже Александр I не умер в Таганроге от неизвестной болезни, а ушел странствовать по Руси, то все равно перестал существовать в качестве императора. Да и в качестве возможного противника по ту сторону барьера. Итак, предоставим слово самому Александру Сергеевичу: "Мне было 20 лет в 1820 г. Необдуманные отзывы, сатирические стихи. . . Разнесся слух, будто я был отвезен в тайную канцелярию и высечен. До меня до последнего дошел этот слух, который стал общим. Я увидел себя опозоренным перед светом. На меня нашло отчаяние, я метался в стороны, мне было 20 лет. Я раздумывал, не следует ли мне прибегнуть к самоубийству или умертвить (ваше величество). В первом случае я только бы подтвердил разнесшуюся молву, которая меня бесчестила; во втором - я бы не мстил за себя, потому что прямой обиды не было, а совершил бы только преступление и пожертвовал бы общественному мнению, которое презирал, человеком, внушавшим мне уважение против моей воли. Таковы были мои размышления. Я сообщил их другу, который был совершенно моего мнения. Он мне советовал попытаться оправдаться перед властью, я чувствовал бесполезность этого. Я решил высказывать столько негодования и наглости в своих речах и своих сочинениях, чтобы наконец власть вынуждена была обращаться со мною, как с преступником. Я жаждал Сибири или крепости, как восстановления чести".

Что-то удивительно знакомое слышится в этих речах. Что-то поразительно узнаваемое таится в выведенной формуле: человек, чтобы спасти свою честь, должен стать преступником. Ба! Да ведь перед нами Достоевский, его герой, его тема. . . Например, Раскольников, убивающий старуху-процентщицу в доказательство своих прав. Смердяков, пристукивающий отца из-за того бесправия и грязи, в которых он находится. Ведь это все о чести. Или о том, как понимает честь русский человек.

Пушкин, конечно же, не Смердяков и не Раскольников. Но настроение это, изложенное в неотправленном письме, отзовется потом и в знаменитой угрозе "горделивому истукану": "Ужо тебе!..", и в самочувствии народовольцев, особенно, в их действиях, и во многом другом. . . Достоевский, по-видимому, не знал об неотправленном письме. Но его настроение гениально почувствовал, "схватил", как верткого зверька. Были эти настроения и внутри самого Федора Михайловича. Да и внутри любого русского человека.

Преступление восстанавливает честь преступника. . . Мы до сих пор не можем развязать этого узелка, размотать сию ниточку.

3. Другая важная завязка, приведшая к известным событиям в конце жизни, характер любовных отношений молодого Пушкина. Например, во время его первой ссылки на Юг, в частности в Кишинев. "В своих любовных похождениях Пушкин не стеснялся и одновременно ухаживал за несколькими барышнями и дамами. Однажды он назначает в одном загородном саду свидание молодой даме из тамошней аристократической семьи. Они сошлись на месте свидания. Вдруг соседние кусты раздвигаются, и оттуда выскакивает смуглая цыганка с растрепанными волосами, набрасывается на даму, сваливает ее наземь и давай колотить. Пушкин бросился разнимать их, но усилия оказались тщетными. Он выхватывает из виноградника жердь и начинает колотить цыганку. Она оставила свою жертву и бросилась было на Пушкина, но, опомнившись, отшатнулась и важною поступью ушла прочь. Благодаря посторонним людям, подоспевшим к этой истории, весть о ней быстро разнеслась по городу Пушкин целые две недели после этого не показывался в городе и заперся дома. Дама сильно заболела, и ее увезли за границу.

Любимым занятием Пушкина была верховая езда; бывали дни, когда он почти не слезал с лошади. . . Проезжая однажды по одной из многолюднейших улиц (Харлампиевской), Пушкин увидел у одного окна хорошенькую головку, дал лошади шпоры и въехал на самое крыльцо. Девушка, испугавшись, упала в обморок, а родители ее пожаловались Инзову. Последний за это оставил Пушкина на два дня без сапог. Затем Пушкин в эту же часть города очень часто появлялся в самых разнообразных и оригинальных костюмах. То, бывало, появляется он в костюме турка - в широчайших шароварах, в сандалиях и феской на голове, важно покуривая трубку, то появится греком, евреем, цыганом и т. п. Разгуливая по городу в праздничные дни, он натыкался на мол-дованские хороводы и присоединялся к ним, не стесняясь присутствующими, которые, бывало, нарочно приходили "смотреть Пушкина". По окончании плясок он из общества молдован сразу переходил в общество "смотревших" его лиц образованного класса, которым и принимался с восторгом рассказывать, как весело и приятно отплясывать "джок" под звук молдавской "кобзы".

Со слов кишиневских старожилов

Из этого текста мы видим, что гротески и "апокрифы" Даниила Хармса имеют под собой хорошо известную основу. Хармс в своей "пушкиниаде", в общем-то, был плагиатором-фольклористом, опиравшимся на традицию, идущую из первой трети XIX века.

Но если считать приведенное мнение "старожилов" фольклором и вымыслом, то все же следует заметить, что вымысел этот имел под собою некоторые основания. Как признавался поэт в одном из писем, Н.Н. Гончарова была его 113-й страстью. Это не считая, по-видимому, случайных и публичных женщин.

Из-за очередной страсти, на этот раз к супруге своего покровителя генералгубернатора Новороссийского и Бессарабского графа Воронцова, Пушкин лишается его расположения и выгоняется из Одессы вон. Многие современники считали причиной этого исключительно "холодный цинизм" графа-англомана. Чтобы согласиться (или не согласиться) с этим, давайте послушаем мнение самого Воронцова.

"С Пушкиным я говорю не более четырех слов в две недели, он боится меня, так как знает прекрасно, что при первых дурных слухах о нем, я отправлю его отсюда и что тогда уже никто не пожелает взять его на свою обузу; я вполне уверен, что он ведет себя много лучше и в разговорах своих гораздо сдержаннее, чем раньше, когда находился при добром генерале Инзове, который забавлялся спорами с ним, пытаясь исправить его путем логических рассуждений, а затем дозволял ему жить одному в Одессе, между тем как сам оставался жить в Кишиневе. По всему, что я знаю на его счет и через Гурьева, и через Казначеева, и через полицию, он теперь очень благоразумен и сдержан; если бы было иначе, я отослал бы его и лично был бы в восторге от этого, так как я не люблю его манер и не такой уж поклонник его таланта, - нельзя быть истинным поэтом, не работая постоянно для расширения своих познаний, а их у него недостаточно".

Гр. М.С. Воронцов - П.Д. Киселеву 6 марта 1824 года

Согласимся, что отзыв, в целом, корректный. А вот для сравнения известный отзыв самого Александра Сергеевича на своего начальника: Полу-милорд, полукупец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда, Что будет полным наконец.

Говорили также, что Пушкин был изгнан из Одессы из-за неудачи экспедиции по истреблению саранчи, в какую и был определен на исправительные, так сказать, работы. Можно думать, что подобная экспедиция доставила Александру Сергеевичу много радости. Вот его отчет, поданный графу: "Саранча летела, летела и села. Сидела, сидела - все съела. И вновь улетела".

Но сколько бы не гадали современники о причине холодной вражды между Воронцовым и Пушкиным, для нас, потомков, этот вопрос более или менее ясен благодаря усилиям пушкинистов - главной причиной удаления Александра Сергеевича из Одессы был его флирт с супругой губернатора.

Точно на такой же флирт более чем через десять лет пустится другой обаятельный молодой человек, чье остроумие могло поспорить с пушкинским, - Жорж Дантес. Только объектом флирта будет не графиня Воронцова, а Н.Н. Гончарова. . .

Драматурги прекрасно знают этот "переворот" - посеявший ветер пожинает бурю. Беда для Пушкина была лишь в том, что эта буря оказалась для него последней.

Я сейчас говорю не о том, что в ситуации с дуэлью на Черной речке повинен Пушкин. Нет, вина здесь целиком лежит на Геккеренах, старшем и младшем, - это не новость. Я говорю лишь о том, что очень часто наши собственные "невинные" поступки против других людей, совершенные давнымдавно, вдруг оборачиваются против нас самих, возвращаясь увеличенными в десятки раз. Чтобы доказать это, я и привлек сегодня скорбную тень Пушкина.

Есть в этой великой жизни еще одна "завязочка", едва ли не самая тяжелая, отозвавшаяся впоследствии самыми роковыми обстоятельствами. Я говорю о религиозных воззрениях молодого Александра Сергеевича.

Один из приятелей в начале 20-х годов застал его за чтением какой-то книги. "Что читаешь?" - спросил он у Пушкина. "Историю одной статуи", - ответил Александр Сергеевич. Приятель заглянул в заглавие. Оказалось, что Пушкин читает Евангелие.

По-видимому, это была подготовка к написанию "Гавриилиады". Пушкин читал Евангелие глазами Вольтера, а переписал его рукою Парни. И этим намного превзошел обоих. Потом, испугавшись последствий, лихорадочно начал истреблять списки поэмы. Но она, как птица Феникс, постоянно возникала из небытия и требовала от сочинителя все новых объяснений с начальством. Александр Сергеевич говорил, что поэму написал не он, что еще в лицейские годы у многих ходила она по рукам. . .

Но это была неправда. Авто-

ром "Гавриилиады" явился именно Пушкин. Кстати, культ, созданный вокруг него в советские годы, частично объясняется еще и тем, что в наследии поэта оказалось это произведение, перед которым меркли даже атеистические стишата Бедного Демьяна. Вернее, в этом случае учителем Бедного выступал непосредственно Александр Сергеевич.

В общем, из "истории одной

статуи" вышла такая клюква да еще и приправленная неистовым эросом, что рядом с ней, во всяком случае в русской словесности, нечего поставить. Разве что газету "Еще".

4. Одному монаху в середине прошлого столетия привиделся Пушкин, опаленный темным пламенем, скорбный и подавленный, как и положено в геенне. Однако другой великий духовидец прошлого Даниил Андреев утверждал, что лично видел Александра Сергеевича в Синклите России - одном из метафизических слоев просветленных душ. Там Пушкин выступал как "ярчайшая звезда".

Я больше доверяю Андрееву. Но, думаю, сам автор "Гавриллиады" не мог не чувствовать неких роковых последствий сочинения этой "поэмы", в частности, его упорное от нее отнекивание было вызвано, конечно, не только причинами практическими.

Гений от негения отличается

как раз тем, что первый может в иные минуты чувствовать свою судьбу, прозревать далекие последствия, таящиеся в будущем, от действий, произведенных в полузабытом прошлом. И тогда провидец пытается эти следствия изменить, "перезавязав" завязки, уничтожив причины. . . На мистическом языке это называется "сменой кармы". Мне представляется, что необходимость подобных "новых завязок", перечеркивающих старые, пришла к Пушкину в Михайловском, во время так называемой его "второй ссылки" по терминологии гадальщицы Кирхгоф.

В теории драматургии есть понятие "золотого сечения" по отношению к композиции того или другого художественного произведения. Понятие это пришло из математики. В драматургии оно связывается чаще всего с некой точкой покоя где-то в середине композиции, в которой действие как бы останавливается. "Середина" берется условно. Если выражаться более точно, то "остановка" делит композицию художественного произведения в соотношении одной трети к двум третям или двух третей к одной трети. . . Это, на первый взгляд, кажется заумным и сложным. Но вглядитесь в композицию жизни Пушкина, и вы убедитесь, что те два года, которые поэт провел "в деревне", как раз и делят его жизнь в соотношении двух третей к одной трети.

Но это так, к слову. . . Любой

литературовед вам объяснит, что в Михайловском муза Пушкина стала другой, более зрелой, "серьезной". Да и сама жизнь поэта, лишенная светских увеселений, претерпела существенные изменения - он стал больше читать и писать, безумные романы сменились дружескими беседами, дуэли - уединенными размышлениями о себе и своем будущем.

Я не знаю, насколько осознанно

поэт решил сменить парадигмы своего существования. Но то, что во время и после Михайловского он стремится "перевязать" старые завязки, для меня несомненно.

Мы уже рассмотрели их, теперь разберемся в новых, а, главное, в вопросе, что Александру Сергеевичу удалось изменить. И вообще, удалось ли. . .

Итак, завязка первая под условным названием "Пушкин и власть". Припомним его "теорию" преступления, смывающего бесчестие, и обратимся к завязке "новой", но на эту же тему.

"Всемилостивейший государь! В 1824 году, имев несчастье заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма. изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства. Ныне с надеждой на великодушие вашего императорского величества, с истинным раскаянием и твердым намерением не противоречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпиской и честным словом) решился я прибегнуть к вашему имп. вел-ву с просьбою: здоровье мое, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чем и представляя свидетельство медиков, осмеливаюсь всеподданейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие края.

Всемилостивейший государь, вашего императорского величества верноподданный Александр Пушкин. (Приложено обязательство):

Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь ни к каким тайным обществам, под каким бы именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них.

10-го масса Александр Пушкин, 11 мая 1826 года

Итак, главный шаг к побегу из Михайловского сделан. Однако была еще попытка до этого, пришедшаяся на начало зимы 25-го, попытка не только неудавшаяся, но и отмеченная очередной "черной меткой" судьбы. Эта метка в отличие от случая с гадалкой Кирхгоф вошла, кажется, даже в школьные учебники, во всяком случае, я слышал о ней во времена средней школы.

"Известие о кончине императора Александра I и происходивших вследствие оного колебаний о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидеться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться и Петербург. . .

Он положил сперва заехать на квартиру Рылеева и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге собираться с ним в Питер; сам же он едет проститься с тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути, из Тригорского в Михайловское, - еще раз заяц! Пушкин в досаде приезжает домой; ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белой горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец, повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь, в воротах встречается священник, который шел проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч не под силу перенести суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остается у себя в деревне".

М.Л. Погодим

Сам Пушкин трактовал эти предупреждения как спасение от известных событий на Сенатской площади, в которых предположительно мог принять участие он сам. То, что перед нами знамения, - нет сомнений. Сомнения возникают лишь в толковании. На мой взгляд, здесь речь идет чемто большем, о том, например, что Пушкину вообще не надо было покидать Михайловское ни под каким видом.

Но Александр Сергеевич все-таки попадает в одну из столиц (Москву) в сентябре 2б-го года после своего прошения на Высочайшее имя. И привозит его туда специальный посланник нового русского царя Николая Павловича.

Итак, "новая завязка" в жизни великого поэта вот-вот состоится. Но вслушаемся в рассказы современников. Ощущение некой фальши и сбоев присутствует в каждом из них. "Небритый, в пуху, весь измятый, был он представлен дежурному генералу Потапову и с ним вместе поехал тотчас же во дворец, в кабинет государя. К удивлению Ал. С-ча, царь встретил поэта со словами:

- Брат мой, покойный император, сослал вас на жительство в деревню, я же освобождаю вас от этого наказания, с условием ничего не писать против правительства.

- Ваше величество, - ответил Пушкин, - я давно ничего не пишу противного правительству, а после "Кинжала" и вообще ничего не писал.

- Вы были дружны со многими из тех, которые в Сибири? - продолжал государь.

- Правда, государь, я многих из них любил и уважал и продолжаю питать к ним те же чувства!

- Можно ли любить такого негодяя, как Кюхельбеккер, - продолжал государь. - Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, и теперь нас может удивлять одно только, что и его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь!

- Я позволяю вам жить где хотите, пиши и пиши, я буду твоим цензором, - кончил государь и, взяв его за руку, вывел в смежную комнату, наполненную царедворцами. - Господа, вот вам новый Пушкин, о старом забудем".

Н.И. Лорер со слов Л.С. Пушкина

А теперь дадим слово самому Александру Сергеевичу: "Всего покрытого грязью меня ввели в кабинет императора, который сказал мне: "Здравствуй, Пушкин. Доволен ли ты своим возвращением?" Я отвечал, как следовало. Государь долго говорил со мною, потом спросил:

- Пушкин, принял бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?

- Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю бога!

- Довольно ты подурачился, - возразил император, - надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь; отныне я сам буду твоим цензором". Пушкин в передаче Л.С. Хомутовой

И последний рассказ об исторической встрече из уст "недоброжелателя", с которым мы уже сталкивались на страницах этого грустного повествования: "Однажды за небольшим обедом у государя, при котором и я находился, было говорено о Пушкине. "Я, - говорил государь, - впервые увидел Пушкина, после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного и покрытого ранами - от известной болезни.

- Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? - спросил я его между прочим.

- Стал бы в ряды мятежников, - отвечал он.

На вопрос мой, переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю, он наговорил мне пропасть комплиментов насчет 14 декабря, но очень долго колебался прямым ответом и только после длинного молчания протянул руку, с обещанием - сделаться другим".

Граф М.А. Корф

Есть еще несколько рассказов об этой исторической беседе, но они все о том же, за исключением упоминаний об "известной болезни", которую мы оставляем на совести то ли Корфа, то ли императора Николая Павловича. Пора, как говорится, сверить стрелки.

Мы видим, что "новая завяз-

ка" линии "я и власть" удается Пушкину не вполне. С одной стороны, поэт прощен, с другой - он колеблется в отречении от старых друзей, чем вызывает неудовольствие августейшей особы. Кроме того, за Александром Сергеевичем устанавливается сверхопека в лице цензора - Николая I - это и честь, и новое стеснительное обстоятельство. Существует еще короткий рассказ о том. что Пушкин перед встречей с императором потерял на лестнице дворца черновик послания к декабристам и только на обратном пути, выходя из кабинета, нашел. . .

Но главное противоречие заключено в самих помыслах опального поэта, они двоятся, и угадать их не столь уж просто. Вот один прелюбопытнейший документ, написанный Пушкиным незадолго до встречи с императором: "Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и бордели, то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-й песне Онегина я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нем дарование приметно. Услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится, - ай да умница! Прощай!".

Пушкин - кн. П.А. Вяземскому

Странно думать, что, может быть, вся эпопея примирения, вес старания с "новой завязкой" затеяны только для того, чтобы посетить парижские бордели.

Естественно, если все начатое -

двусмысленность, если в начале взаимоотношений положена в основу неискренность, то и продолжаться эти отношения будут "странно": натянуто, неровно, постоянно уязвляя самолюбие обеих сторон.

Пушкин будет стеснен цензор-

ством Николая. Очередным ударом по его самолюбию станет камер-юнкерство, пожалованное поэту "естественным образом", то есть без нарушения формальных правил продвижения по службе. Всякое вольное слово в перлюстрированных жандармами пушкинских письмах будет, в свою очередь, раздражать царя. И полной уже изменой со стороны Пушкина он посчитает просьбу об отставке со службы после женитьбы на Н.Н. Гончаровой.

В итоге эта "новая завяз-

ка" линии "я и власть" окажется ложной или псевдозавязкой. Она не сможет "укрепить" ранее расшатанные отношения и только усугубит их, вылившись в полную уже фантасмагорию: распоряжение Николая I о том, чтобы Бенкендорф предотвратил дуэль, выполнится сверхдвусмыленно Бенкендорф пошлет жандармов в противоположную от Черной речки сторону.

Теперь рассмотрим "новую

завязку" линии - "я и женщины", на которую решился поэт после Михайловского. Я говорю о женитьбе, которая в идеале должна была "перебить" следствия беспутной жизни Пушкина в молодости. Я не буду останавливаться на многочисленных сватовствах поэта - это дело историков. Напомню лишь еще одну "метку судьбы", сделанную Пушкину во время венчания с Н.Н.Гончаровой. "Во время обряда Пушкин, задев случайно за аналой, уронил крест; говорят, при обмене колец, одно из них упало на пол. . . Поэт изменился в лице и тут же шепнул одному из присутствующих: "tous les mauvais augures!" ( все это плохие знаки)".

Рус. Стар. 1880

А вот свидетельство княгини Долгоруковой: "Во время венчания нечаянно упали с аналоя крест и Евангелие, когда молодые шли кругом. Пушкин весь побледнел от этого. Потом у него потухла свечка. . . ."

Кн. ЕЛ. Долгорукова по записи Бартенева

В очередной раз кто-то "сверху" предупреждает поэта о вероятной тщетности "новой завязки".

Но дело, конечно, не в упавшем кресте. Несмотря на то что Пушкин боготворил свою жену, прежняя "страстность" натуры давала, по-видимому, себя знать. Молва того времени утверждала, что Пушкин был страстно влюблен в сестру своей жены Александру Николаевну Гончарову и даже был с ней близок.

"Александра была некрасивая, но весьма умная девушка. Еще до брака Пушкина на Nathalie е, А1ехаndrine знала наизусть все стихотворения своего будущего зятя и была влюблена в него заочно. Вскоре после брака Пушкин сошелся с Александриною и жил с нею. Факт этот не подлежит сомнению. Александрина сознавалась в этом гже Полетике".

Кн. А.Б. Трубецкой

С госпожой Полетикой мы еще столкнемся - у отвергнутой Пушкиным поклонницы были все основания наводить на него напраслину. Но следующий эпизод, не подлежащий сомнению, косвенно подтверждает этот слух: "Княгиня Вяземская сказывала мне, что раз, когда она на минуту осталась с умиравшим Пушкиным, он отдал ей какую-то цепочку и просил передать ее от него Александре Николаевне (Гончаровой). Княгиня исполнила это и была очень изумлена тем, что Александра Николаевна, принимая этот загробный подарок, вся вспыхнула, что и возбудило в княгине подозрение".

П.И. Бартенев - П.Е. Щеголеву

Вяземская не была недоброжелателем Пушкина, ей можно доверять. Но будем осторожными, мы ведь пишем не "тайные дневники Пушкина". Можно лишь сказать, что несомненным фактом является увлечение поэта Александриной, душевная привязанность между ними.

Однако факт влюбленности Пушкина "на стороне" подтверждает и сама Наталья Николаевна Гончарова. Через много лет она объяснит, отчего принимала ухаживания Дантеса: "Ухаживание Геккерена (младшего) сначала забавляло меня, оно льстило моему самолюбию, первым побуждением служила мысль, что муж заметит новый шумный успех и это пробудит его остывшую любовь".

Да и с многими женщинами Пушкин в присутствии жены обращался так, чего другим, в том числе и Дантесу, никогда не прощал. "Идалия Григорьевна Полетика заявляет большую нежность к памяти Натальи Николаевны. Она рассказывает, что однажды они ехали в карете и напротив сидел Пушкин. Он позволил себе схватить ее за ногу. Нат.Ник. пришла в ужас, и потом по ее настоянию Пушкин просил у нее прощения".

П.И. Бартенев

Тяжело все-таки быть гением. Каждое слово, каждый невинный жест к истории пришьют и обсуждать будут в немыслимых статьях. . . Если прибавить к этому постоянное безденежье, огромные долги, потому что балы, на которых блистала Гончарова, требовали солидных затрат, то следует признать, что и вторая завязка с женитьбой явилась завязкой ложной, лишь усугубившей и без того нелегкие следствия в последней четверти жизни.

Но была еще попытка по-новой завязать и "третью линию" - отбросить атеизм с французским привкусом и постепенно войти в лоно православия. В ряде предсмертных стихотворений Пушкина явственно звучит тема Христа: "Как с древа сорвался предатель-ученик. . . ", "Отцыпустынники и жены непорочны. . . ". Особенно беспрецедентна приписка Пушкина к стихотворению "Пора, мой друг, пора. . . " "Юность не имеет нужды в аt home (домашнем очаге), зрелый возраст ужасается с в о е г о уединения. Блажен кто находит подругу - тогда удались он д о м о й.

О скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню - поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтич. - семья, любовь еtс. - религия, смерть".

Духовник, исповедовавший поэта перед смертью, скажет потом, что точно такой же кончины желал бы для себя. . . Приведенный отрывок интересен еще и тем, что Пушкин, по-видимому, воспринимает религию чисто эсхатологически, то есть она для него расположена в одной точке со смертью отдельной личности и, может быть, всего мироздания в целом.

Но постоянно воскресавшая из пламени "Гавриилиада" (это про нее. кажется, сказано, что рукописи не горят) сводила эти попытки нового мирочувствования на нет, во всяком случае, в глазах властей. Сколько бы поэт не лукавил, не открещивался бы от написанного, но это был явно тот случай, когда написанное пером нельзя было вырубить и топором.

"В июне 1828 года три дворовых человека отставного штабс-капитана Митькова подали Петербургскому митрополиту Серафиму жалобу, что господин развращает их в понятиях православной веры, прочитывая им некоторое развратное сочинение под названием "Гавриилиада". 4 июля Митьков был арестован".

Может быть, именно из-за этой скверной истории митрополит Серафим через девять лет откажется хоронить тело Пушкина, объясняя это тем, что "самоубийц хоронить нельзя".

Кажется, это было первое мнение современников о пушкинской дуэли как самоубийстве. Потом это мнение утвердилось постепенно у части наших историков и литературоведов. Однако автором мнения был митрополит Петербургский Серафим и. . . Геккерен-старший, режиссировавший интригу против Пушкина.

"Жоржу (Дантесу) не в чем себя упрекнуть; его противником был безумец, вызвавший его без всякого разумного повода; ему просто жизнь надоела, и он решился на самоубийство, избрав руку Жоржа орудием для своего переселения в другой мир".

Барон Геккерен-старший - госпоже Дантес, 29 марта 1837 г.

Митрополит Серафим и дипломат Геккерен бесконечно далеки друг от друга как социально, так и духовно. Однако мнения их о случившемся идентичны. На мой взгляд, это, скорее, доказывают ту сумятицу и хаос, которые поселились в головах современников после дуэли, - никто ничего не понял.

И здесь мы подходим к основному мистическому моменту, ради разгадки которого и затеяна эта работа.

Приведу два уникальных документа. Один из них - мнение свидетеля трагедии, находившегося с Пушкиным в дружеских отношениях. Другой - отзыв участника дуэли через пятьдесят лет после нее.

"Пушкин был прежде всего жертвою (будь сказано между нами) бестактности своей жены и ее неумения вести себя, жертвою своего положения в обществе, которое, льстя его тщеславию, временами раздражало его, жертвою своего пламенного и вспыльчивого характера, недоброжелательства салонов и, в особенности, жертвою жестокой судьбы, которая привязалась к нему, как к своей добыче, и направляла всю эту несчастную историю".

Кн. П.А, Вяземский - кн. О Л. Долгоруковой 7 апр. 1837 г.

Как мы видим, в этом мнении чрезвычайно интересно последнее высказывание о "жестокой судьбе", которая привязалась к поэту. Высказывание это, вероятно, родилось из-за того, что сам Вяземский отлично понимал недостаточность аргументов, состоящих из "общих мест": бестактность жены, недоброжелательство салонов и т.д. Такие аргументы не устраивали даже современников, которые "ничего не понимали", так отчего же они устраивают наших пушкинистов?

Но слово все-таки произнесено: жестокая судьба. . . Что скрывается за ней? А может быть, и к т о ?..

Сейчас слово возьмет непосредственный участник дуэли, который поставит все точки над "i".

"За несколько лет перед тем (1880 г.) В.Д.Давыдов (сын поэта Дениса Давыдова) был в Париже. Приехав туда, он остановился в отеле, где всякий день ему встречался совершенно седой старик большого роста, замечательно красивый собой. Старик всюду следовал за приезжим, что и вынудило Василия Денисовича обратиться к нему с вопросом о причине такой назойливости.

Незнакомец отвечал, что, узнав его фамилию и что он сын поэта, знавшего Пушкина, он долго искал случая заговорить с ним, причем, рекомендовавшись бароном Дантесом-Геккереном дe Бревеардом, объяснил Давыдову, будто бы он, Дантес, и в помышлении не имел погубить Пушкина, а напротив того, всячески старался примириться с Александром Сергеевичем, но вышел на поединок единственно по требованию усыновившего его барона Геккерена, кровно оскорбленного Пушкиным. Далее, когда соперники, готовые сразиться, стали друг против друга, а Пушкин наводил на Геккерена пистолет, то рассказчик, прочтя в исполненном ненависти взгляде Александра Сергеевича свой смертный приговор, растерялся и уже по чувству самосохранения предупредил противника и выстрелил первым, сделав четыре шага из пяти, назначенных до барьера. Затем, будто бы целясь в ногу Александра Сергеевича, он, Дантес, "страха ради" перед беспощадным противником, не сообразил, что при таком прицеле не достигнет желаемого, а попадет выше ноги. "Le diable s en est mele" (черт вмешался в дело), - закончил старик свое повествование, заявляя, что он просит Давыдова передать это всякому, с кем бы его слушатель в России не встретился".

Л.Н. Павлищев

Если это и легенда, то выдумана она "по делу" и бьет в самую точку. Перед нами, собственно говоря, послание всей России, "всякому", кому интересны истинная подоплека событий на Черной речке, истинный режиссер, "вмешавшийся в дело" и доведший это "дело" до блестящего финала, так что плач и аплодисменты не смолкают до сих пор.

Поражает, конечно, наивность грешного старика Жоржа. Кого в России интересует черт? В месте, где сатана правит бал, все поголовно атеисты и черта считают предрассудком, сказками "седой старины". Пусть и в церкви в конце прошлого века (когда написаны приведенные выше строки) еще ходят и на углы крестятся. Но уже с Запада поднимается грозный "призрак коммунизма", который в своих выкладках будет оперировать чем угодно, только не чертями. Поражаешься наивности престарелого сенатора Дантеса, отстал старик от жизни, ничего не понимает. . .

Обычно говорят, что Дантес после дуэли не чувствовал никакого раскаяния да и в последующей жизни после России был "счастлив и глуп". Приведенное выше воспоминание опровергает подобную точку зрения. И кто внял словам старика здесь, в России?

Кажется, только один человек. Хотя, я думаю, документ этот был ему незнаком. Этот человек - Даниил Андреев. В "Розе мира" он утверждает, что Дантес неосознанно исполнял темную миссию самого Гагтунгра (планетарного демона, сатаны по-нашему). После Пушкина уже в двадцатом веке он (при очередном воплощении) погубил еще одно крупное дарование, на этот раз неизвестное широкой публике. В двадцать первом веке погубит еще одно, для себя последнее, и "будет выброшен из нашей брамфатуры, как шлак".

Поражаешься тому что Дантес в рассказе Давыдова как бы понимает это, знает истинного зачинщика кровавых событий. Черт - существо могущественное, но просто так к любому не прицепится. Тут нужно сделаться ему как бы открытым, чтобы судьба, по выражению Вяземского, начала терзать тебя и гнать, как дичь. . . Или, выражаясь языком драматургии, качество развязки зависит от качества завязок и начала сюжетных линий.

Знал ли, догадывался ли Александр Сергеевич о том "катке", который на него надвигается? Знал. Более того, его ожидание предсказанной развязки в последние годы становится экстатическим и страстным. "Когда я возвратился летом в Москву, я спросил Соболевского: "Какая могла быть причина, что Пушкин, оказавший мне столь много приязни, написал на меня такую злую эпиграмму" ("Лук звенит, стрела трепещет.,") Соболевский отвечал: "Вам покажется странным мое объяснение, но это сущая правда: у Пушкина всегда была страсть выпытывать будущее, и он обращался ко всякого рода гадальщицам. Одна из них предсказала ему, что он должен остерегаться высокого белокурого молодого человека, от которого придет ему смерть. Пушкин довольно суеверен, и потому, как только случай сведет его с человеком, имеющим сии наружные свойства, ему сейчас приходит на мысль испытать: не этот ли роковой человек? Он даже старается раздражать его, чтобы скорее искусить свою судьбу. Так случилось и с вами, хотя Пушкин к вам очень расположен".

А.Н. Муравьев

К этому трудно что-либо добавить.

5. Эта главка написана в качестве примечания и будет короткой

Повторим еще раз: как говорил Булгаков устами Воланда, кирпич просто так никому на голову не свалится. То же можно сказать и о "жестокой судьбе" по Вяземскому - чтобы она "прицепилась", нужны веские причины, нужна та "открытость", которая делает человека приманкой для различных инфернальных тварей.

Но там где есть потусторонний разгул, там и светлые силы действуют более явно, более открыто.

В окружающих Пушкина персонажах "второго плана" заметна довольно странная закономерность, обсуждать которую я не берусь, так как не понимаю, что она означает. Я только назову ее и этим ограничусь.

В пушкиниане остался любопытный рассказ о том, как однажды Александр Сергеевич во время пребывания на Кавказе зашел в расположение артиллерийской батареи. "Кто вы такой?" - спросил его командир. - "Сочинитель Пушкин". "Ура! - закричал офицер и отдал команду. - Салют в честь господина Пушкина!" И пушки застреляли, чем, видимо, переполошили затаившихся горцев.

История сохранила имя бравого артиллериста - офицер Григоров.

Через несколько лет после это-

го незапланированного салюта он уволится со службы и канет в небытие. . . А потом, в начале 50-х, Л.И. Арнольди запишет интересный рассказ Николая Васильевича Гоголя. Гоголь будет говорить о том, как он любит бывать в Оптиной Пустыни: "Там у меня есть человек, которого я очень люблю. . . Я хорошо знаю и настоятеля, отца Моисея". - "Кто же этот друг ваш?" - "Некто Григорьев (Григоров), дворянин, который был прежде артиллерийским офицером, а теперь сделался усердным и благочестивым монахом и говорит, что никогда в свете не был так счастлив, как в монастыре. Он славный человек и настоящий христианин; душа его такая детская, светлая, прозрачная! .

Этим другом Гоголя и был тот самый артиллерист, который закатил в честь Пушкина салют. Теперь он находился в Оптиной Пустыни. Интересно, что и сам Гоголь, еще один человек из пушкинского окружения, тоже ушел в монастырь, но, так сказать, внутри себя. . .

Рядом с Путиным была и еще одна фигура с аналогичной судьбой - князь Гагарин. Ряд пушкинистов считают его самым ярым недоброжелателем поэта, втянутым в авантюру с получением А.С. приглашения от "ордена рогоносцев". В частности, бумага, на которой было написано приглашение, находилась на столе князя - это ктото видел и рассказал. Сам Гагарин энергично отрицал свою причастность к пасквилю, намекая, что его написал на принадлежащей князю бумаге другой человек.

После гибели Пушкина князь пропал. И отыскался, как и Григоров, в далеком монастыре, но не в России, а в Италии. Князь, оказывается, принял католичество, стал иезуитом и трудился теперь на славу ордена в провинциальной глуши.

И еще один человек из пушкинского окружения, но гораздо более заметный. А именно, Петр Яковлевич Чаадаев, блестящий гусар и основоположник русской светской философии. Отойдя от света, он также принимает католичество и "духовно делает" себя, в то время как Пушкин борется с миром. . .

Что это, цепь случайностей

или некая закономерность, еще одна "метка судьбы"? Я не знаю.

6. А теперь пришла нам пора коснуться трагической развязки великой жизни - дуэли и смерти Пушкина. Писать об этом трудно еще и потому, что развязка эта знакома каждому с детства. Тут можно только лишний раз вздохнуть и вспомнить лермонтовское "Погиб поэт, невольник чести. . . ", составленное, кстати, из общих мест. Но, как говорится, кто может, пусть сделает лучше.

Сначала нам потребуется охарактеризовать хоть вкратце главных действующих лиц трагического финала. Начнем с Жоржа Дантеса.

Пушкинисты обычно изображают Геккерена-младшего непроходимым пошляком, этаким жеребцом, забравшимся в цветник пушкинской жизни, типом пошлым, недалеким, самолюбивым и злым. Что-то в этом мнении справедливо, но многое опирается лишь на эмоции оскорбленного национального чувства и никак не сходится с оставшимися от тех событий документами. То, что я не преувеличиваю, доказывает один простой факт: Дантес в первых встречах понравился Александру Сергеевичу Пушкину.

"Красивой наружности, ловкий, веселый и забавный, болтливый, как все французы, Дантес был везде принят дружески, понравился даже Пушкину, которому дал прозвание Расha a trois gues (трехбунчужный паша), когда однажды тот приехал на бал с женою и ее двумя сестрами. Скоро он страстно влюбился в г-жу Пушкину. Наталья Николаевна, быть может, немного тронутая сим новым обожанием, невзирая на то, что искренно любила своего мужа, до такой степени, что даже была очень ревнива, или из неосторожного кокетства, казалось, принимала волокитство Дантеса с удовольствием. Муж это заметил, было домашнее объяснение, но дамы легко забывают данные обещания супругам, и Наталья Николаевна снова принимала приглашения Дантеса на долгие танцы, что заставляло ее мужа хмурить брови".

Н.М. Смирнов. Из памятных заметок

Есть и другие свидетельства, доказывающие, что Пушкин имел к Дантесу в начале его появления в Петербурге некоторый интерес и расположение. Косвенное доказательство этому - тот факт, что Геккеренмладший беспрепятственно бывал дома у поэта. Ситуация вне расположения немыслимая. Фаддей Булгарин, надо заметить, не мог себе этого позволить. Между двумя людьми постепенно завязывались дружеские отношения. "В 1835 и 1836 годах барон Геккерен и усыновленный им барон Дантес часто посещали дом Пушкина и дома Карамзиных и князя Вяземского, где Пушкины были, как свои".

К.К.Данзас по записи А. Аммосова

А вот еще одна характе-

ристика "блистательного Жоржа": "Это был столь же ловкий (gewander), как и умный человек, но обладал особенно злым языком, от кото-ро! о и мне доставалось; его остроты вызывали у молодых офицеров смех".

Ген. Р.Е. Гринвальд. Записки

Кого-то разительно напоминают эти рассказы о записном остроумце, вызывающем восторг молодежи. Будто речь идет не о Дантесе, а о молодом Пушкине. Кстати, мне представляется небесполезным сравнить остроумие обоих. Вот образчик пушкинских каламбуров во времена, когда "белая голова" зачастила в его дом.

"Уже незадолго перед смертию Пушкин в Александрийском театре сидел рядом с двумя молодыми людьми, которые беспрестанно, кстати и некстати, аплодировали Асенковой, в то время знаменитой актрисе. Не зная Пушкина и видя, что он равнодушен к игре их любимицы, они начали шептаться и заключили довольно громко, что сосед их дурак. Пушкин, обратившись к ним, сказал: "Вы, господа, назвали меня дураком; я - Пушкин и дал бы теперь же каждому из вас по оплеухе, да не хочу: Асенкова подумает, что я ей аплодирую".

М.М. Попов

А вот образчик злословия Жоржа. Нужно пояснить, что контекст приведенного ниже разговора целиком относится к прекрасному полу. "Граф А-н как-то сказал барону Дантесу:

- Дантес, про вас говорят, что вам очень везет.

- Женитесь, граф, и я вам это докажу!" А. Мердер

Как видим, пушкинское остроумие, конечно же, предпочтительнее. Однако и Дантес шутит вполне приемлемо, соль эти остроты остаются в истории. И весьма рискованно.

Сохранился рассказ об

их своеобразном турнире, когда отношения между двумя остроумцами уже совершенно ис-юртились. Геккерен-младший носил на пальце перстень с "ображением головы одного из членов французской королевской фамилии. Пушкин громко сказал:

- Поглядите, господа, барон носит на пальце изображение обезьяны!

- Не думаю, чтобы это был ваш портрет, - парировал Дантес.

Тогда эта перепалка не привела еще к дуэли.

Вообще, мне кажется знаменательным то обстоятельство, что убийцей Пушкина оказался не только остроумец, пользующийся популярностью в светских салонах, но и француз. Вспомним преклонение самого Александра Сергеевича перед французской культурой. Не это ли обстоятельство, в частности, заставило его принимать у себя почти булгаковских иностранцев - Геккерена-старшего и Геккеренамладшего? Кстати, в то время в Петербурге служило достаточно иностранцев помимо французов: и немцы, и поляки, и голландцы.

Интересно, как вообще относилось общество того времени к любовной интриге, которую затевал французский остроумец. Из множества документов, просмотренных мною к этой работе, меня поразил один, который я сейчас приведу. Поразил заурядностью того, что происходило в семье Пушкина.

"Дантес был статен и красив; на вид ему было в то время лет 20, много 22 года. Как иностранец, он был пообразованнее нас, пажей, как француз - остроумен, жив, весел. И за ним водились шалости, но совершенно невинные и свойствененные молодежи, кроме одной, о которой мы узнали гораздо позднее. Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккерном, или Гек-керн жил с ним. . . В то время в высшем обществе было развито бугрство.

Судя по тому что Дантес постоянно ухаживал за дамами, надо полагать, что в сношениях с Геккерном он играл только пассивную роль. Он был очень красивый, и постоянный успех в дамском обществе избаловал его: он относился к дамам вообще, как иностранец, смелее, развязнее, чем мы, русские, а как избалованный ими, требовательнее, если хотите, нахальнее, наглее, чем даже принято в нашем обществе.

В то время Новая Деревня была модным местом. Мы (кавалергарды) стояли в избах, эскадронные учения производились на той земле, где теперь дачки и садики 1-й и 2-й линии Новой Деревни. Все высшее общество располагалось на дачах поблизости, преимущественно на Черной речке. Дантес часто посещал Пушкина. Он ухаживал за Наташей, как и за всеми красавицами (а она была красавица), но вовсе не особенно "приударял", как мы тогда выражались, за нею. Частые записочки, приносимые Лизою (горничной Пушкиной), ничего не значили: в наше время это было в обычае. Пушкин хорошо знал, что Дантес не приударяет за его женой, он вовсе не ревновал, но, как он сам выражался, ему Дантес был противен своею манерою, несколько нахальною, своим языком, менее воздержанным, чем следовало с дамами, как полагал Пушкин. Надо признаться, при всем уважении к высокому таланту Пушкина, это был характер невыносимый. Он как будто боялся, что его мало уважают, недостаточно почета оказывают; мы, конечно, боготворили его музу, а он считал, что мы мало перед ним преклоняемся.

Манера Дантеса просто оскорбляла его, и он не раз высказывал желание отделаться от его посещений. Nathalie не противоречила ему в этом. Быть может, даже соглашаясь с мужем, но, как набитая дура, не умела прекратить свои невинные свидания с Дантесом. Быть может, ей льстило, что блестящий кавалергард всегда у ее ног. Когда она начинала говорить Дантесу о неудовольствии мужа, Дантес, как повеса, хотел слышать в этом как бы поощрение к своему ухаживанию. Если б Nathalie не была так непроходимо глупа, если бы Дантес не был так избалован, все кончилось бы ничем, так как в то время, по крайней мере, ничего собственно и не было -рукопожатие, обнимания, поцелуи, но не больше, а это в наше время были вещи обыденные".

Кн. А.Б. Трубецкой. Об отношениях Пушкина к Дантесу

Кажется, никто не воспринимал эту интригу серьезно. Никто, кроме Пушкина. Кроме того, упоминание о горничной Лизе с записками от Гончаровой - момент крайне неприятный, заставляющий предположить, что Наталья Николаевна не была столь невинна, как утверждает сегодняшнее пушкиноведение.

Но в ряде документов того времени мы находим упоминание об Александре Сергеевиче в аналогичном контексте, исключая, конечно, подметные письма и какой-либо расчет в амурных шалостях.

"К нам часто приезжала княжна Г., "общая кузина", как ее все называли, дурнушка, недалекая старая дева, воображавшая, что она неотразима. Пушкин жестоко пользовался ее слабостью и подсмеивался над нею. Когда "кузина" являлась к нам, он вздыхал, бросал на нее пламенные взоры, становился перед нею на колени, целовал ее руки и умолял окружающих оставить их вдвоем. Кузина млела от восторга и, сидя за картами (Пушкин неизменно садился рядом с ней), много раз в продолжение вечера роняла на пол платок, а Пушкин, подымая, каждый раз жал ей ногу".

В.А. Нащокина

"В пример милой веселости Пушкина Нащокин рассказывал следующий случай. Они жили у старого Пимена, в доме Иванова. Напротив их квартиры жил какой-то чиновник, рыжий и кривой, жена у этого чиновника было тоже рыжая и кривая, сынишка -рыжий и кривой. Пушкин, для шуток, вздумал волочиться за супругой и любовался, добившись того, что та стала воображать, будто действительно ему нравится, и начала кокетничать. Начались пересылки: кривой мальчик прихаживал от матушки узнать от Александра Сергеевича, который час и пр. Сама матушка с жеманством и принарядившись, прохаживалась мимо окон, давая знаки Пушкину, на которые тот отвечал преуморительными знаками. Случилось, что приехал с Кавказа Лев Сергеевич и привез с собой красильный порошок, которым можно было совсем перекрасить волосы. Раз почтенные супруги куда-то отправлялись, остался один рыжий мальчик. Пушкин вздумал зазвать его и перекрасить. Нащокин, как сосед, которому за это пришлось бы иметь неприятности, уговорил удовольствоваться одним смехом".

П.И. Бартенев

Роман Дантеса с Натальей Николаевной развивался не на очень благоприятном для Пушкина фоне. Все более во "светской черни" утверждалось мнение о романе самого Александра Сергеевича с сестрою его жены Александрой Николаевной.

"Уже впоследствии, когда я была замужем и стала матерью, я добилась от старой нашей няни объяснения сохранившихся в памяти ее оговоров Александры Николаевны. Раз как-то Александра Николаевна заметила пропажу шейного креста, которым она очень дорожила. Всю прислугу поставили на ноги, чтобы его отыскать. Тщетно перешарив комнаты, уже отложили надежду когда камердинер, постилая на ночь кровать Александра Сергеевича - это совпало с родами его жены, - нечаянно вытряхнул искомый предмет.

Этот случай должен был неминуемо породить много толков, и, хотя других данных обвинения няня не могла привести, она с убеждением повторила мне: - Как вы там ни объясняйте, а по-моему, - грешна была тетенька перед вашей маменькой".

А.Л. Арапова

Что можно на это сказать? Стечение ли это "роковых" совпадений, оговор ли, навет, но, похоже, что другим мы не позволяем того, что позволяем себе. Это относится ко всем людям, и "великим", и "заурядным".

Но вернемся к Дантесу. Несомненно то, что человек этот был умен в практическом смысле, - доказательством служит хотя бы его карьера, которую он сделал после высылки из России. Упоминание о нем находится даже у Виктора Гюго в примечаниях к стихам. "Теперь - сенатор. 30 000 франков жалованья в год".

"О дальнейшей судьбе Дантеса вплоть до переворота 2 декабря 1851 г. нам почти ничего не известно.

По возвращении из России во Францию он сначала заперся в деревне своей (в Эльзасе), а затем в 40-х годах выступил на политическом поприще, был избран депутатом и сначала продолжал быть крайним легитимистом. Затем он из легитимиста превратился в бонапартиста. В награду за услуги, оказанные Луи Наполеону, Дантес был назначен им в день декабрьского переворота сенатором. В сенате он обратил на себя особое внимание своими речами в защиту светской власти пап. Во время последней империи Дантес был реrsonа grata при дворе Наполеона III. Дантес был одним из основателей Парижского Газового общества и оставался директором этого общества до своей смерти, благодаря чему составил себе большое состояние. По словам одного из наших соотечественников, знавшего в Париже Дантеса, это был человек очень одаренный и крайне влиятельный, даже большой оригинал; он был замешан во всех событиях и происках Второй империи".

С. А. Панчулидзев. Сборник биографий кавалергардов

На этом, я думаю, можно о нем и закончить.

Теперь кратко охарактеризуем другую фигуру на нашей шахматной доске, замешанную в историю с дуэлью. Это, конечно, "славный папаша" - Геккерен-старший.

Как я ни старался отыскать что-нибудь благородное по поводу этого европейского дипломата, хотя бы одно дружеское слово в защиту его, но, увы. . . Такого документа мне не известно. Вероятно, это все-таки был подлец. Тут традиция пушкиноведения вполне совпадает с фактами.

"Старик Геккерен был человек вполне хитрый, расчетливый еще более, чем развратный; молодой же Геккерен был человек практический, дюжинный, добрый малый, балагур, вовсе не ловелас, ни дон-жуан, а приехавший в Россию сделать карьеру. Волокитство его не нарушало никаких великосветских петербургских приличий".

Князь П. Вяземский

А сейчас я приведу уже индиви-

дуальный портрет: "Старик барон Геккерен был известен распутством. Он окружал себя молодыми людьми наглого разврата и охотниками до любовных сплетен и всяческих интриг по этой части; в числе их находились кн. Петр Долгоруков и граф Л.С.".

Кн. В.Ф. Вяземская по записи Бартенева "Геккерен - низенький старик, всегда улыбающийся, отпускающий шуточки, во все вмешивающийся".

Арк. О. Россет

Что еще сказать о нем? По-видимому, немного шпион, как и любой дипломат. Когда Николай I объявил его персоной non grata, Геккерен лично распродавал имущество своего петербургского дома, вынес вещи на улицу, прилепил ценники, сам сел на продававшийся стул. . . Какой-то офицер только из-за отвращения к Геккерену этот стул тут же купил и выбил его из-под сладкого старичка.

То, что старичок был сладкий, не вызывает сомнения. Сомнения вызывают мотивы его наглого вмешательства в семейную жизнь Пушкина. Тут, на самом деле, довольно много версий, среди них есть, например, и такая, что европейский содомит специально и осознанно губил жизнь русского гения, сбивая вокруг него заговор. Не думаю, что это правда. О гениальности Пушкина в те годы не догадывался никто, включая Вяземского и Баратынского.

А вот мнение Анненкова я считаю совершенно верным. Что просто, то и верно. "Геккерен был педераст, ревновал Дантеса и поэтому хотел поссорить его с семейством Пушкина. Отсюда письма анонимные и его сводничество".

Поговорим теперь о самой тяжелой фигуре на нашей шахматной доске, об императоре Николае Павловиче. Обычно его изображают болваном с глазами василиска, от которых падают в обморок лакеи и впечатлительные дамы. Это еще не только василиск, но и вешатель, воздвигший эшафот для пятерых славных ребят, намеревавшихся то же самое, приди они к власти, сделать с царем. Традиция изображать Николая напыщенным идиотом идет не только от каких-нибудь семинаристов, проникших в русскую литературу, но от самого главного нашего артиллериста Льва Николаевича Толстого.

В случае же с Пушкиным царю, в основном, не повезло, во-первых, оттого, что ряд серьезных исследовательских работ были написаны в советское время, которое царей не баловало; во-вторых, Николая Павловича подвела одна фраза в известном разговоре о Пушкине. Возражая против сравнения его с Карамзиным, царь заметил: "Карамзин умер, как ангел. А этого мы насилу заставили умереть христианином".

С этой фразой в советское время много возились (в частности, покойный И. Андронников), доказывая посредством нее, что Николай и есть истинный убийца, "насильник" великого поэта.

Мне же кажется интересными совсем другие высказывания русского самодержца. Они почти совсем неизвестны широкой читательской аудитории и взяты из переписки Николая Павловича с князем Паскевичем. "Здесь все тихо, и одна трагическая смерть Пушкина занимает публику и служит пищей разным глупым толкам. Он умер от раны за дерзкую и глупую картель, им же писанную, но, слава Богу, умер христианином".

Император Николай I - кн. Паскевичу

То есть причастился перед смертью;

вот в чем смысл фразы Николая "насилу заставили умереть христианином". Но продолжим дальше эту знаменательную переписку: "Жаль Пушкина, как литератора, в то время, как его талант созревал; но человек он был дурной".

Кн. И.Ф. Паскевич - императору Николаю I "Мнение твое о Пушкине я совершенно разделяю, и про него можно справедливо сказать, что в нем оплакивается будущее, а не прошедшее".

Николай I - кн. И.Ф. Паскевичу

Не знаю как вам, но мне нравится последнее высказывание императора Николая Павловича. Нравится, конечно, не умалением значения Пушкина при жизни, а тем, что царь усматривал в этой жизни значительно более грандиозное будущее. Здесь, кстати, "василиск-царь" оказывается умнее многих из нас, кто считают, что Пушкин исписался к концу своей жизни как литератор и кончился как человек. Лично для меня одно это высказывание Николая I, несмотря на внешнюю противоречивость, говорит кое-что об его уме. Во всяком случае, болваном его назвать никак нельзя.

И наконец нужно кратко описать самих Пушкиных в середине тридцатых. Прежде всего, Наталью Николаевну. В нашем общественном мнении образ этой женщины прошел две стадии. Сначала ее винили во всех смертных грехах, чуть ли не в романс с царем, и называли ее поведение одной из причин гибели Александра Сергеевича. Потом, уже в наши дни, в период совкового феминизма полностью реабилитировали. Мое мнение? Оно в документах, приводимых в этой работе. Я уже цитировал позднее объяснение Натальи Николаевны, отчего она принимала ухаживание Дантеса. - оттого, чтобы раздразнить Пушкина, в котором угасла страсть. Верится в это с трудом (не в угасшую страсть А.С., а в цели Гончаровой). Роман с Жоржем продолжался несколько лет, и трудно представить, чтобы он хоть как-то не развивался. Ряд современников однозначно считает, что Дантес "жил с ней". Пушкинисты в большинстве своем это отрицают. Я верю науке, а особенно пушкинистам. Для меня очевидно лишь то, что Наталья Николаевна совершенно не понимала того, что происходит. Как и все участники этой трагедии.

Сам же Александр Сергеевич. . . Чтобы описать его состояние в последние годы, нужна целая книга. Кому оно интересно, пусть читают "серьезных" исследователей, Лот-мана, например, а не вашего покорного слугу. Я лишь укажу на некоторые штрихи, которые считаю важными. Во-первых, суеверие Пушкина не становилось меньше, а все более развивалось. "У Пушкина существовало великое множество всяких примет. Часто, собравшись ехать по какому-нибудь неотложному делу, он приказывал отпрягать тройку, уже поданную к подъезду, и откладывал необходимую поездку из-за того только, что кто-нибудь из домашних или прислуги вручал ему какуюнибудь забытую вещь вроде носового платка, часов и т.п. В этих случаях он ни шагу уже не делал из дома до тех пор, пока, по его мнению, не пройдет определенный срок, за пределами которого зловещая примета теряла силу".

В А. Нащокина

Интересна в этом смысле история с кольцом Нащокина. "Нащокин носил кольцо с бирюзою против насильственной смерти, и в последний приезд Пушкина настоял, чтоб он принял от него такое же кольцо. Оно было заказано. Его долго не несли, и Пушкин не хотел уехать, не дождавшись его. Кольцо было принесено поздно ночью.

По свидетельству Данзаса, кольца этого не было на Пушкине во время предсмертного поединка; но перед самою кончиною он велел подать ему шкатулку вынул из нее бирюзовое кольцо и, подавая Данзасу, сказал: "От общего нашего друга".

П.И. Бартенев со слов П.В. Нащокина

Странно, почему при суеверии Пушкина, он не надел того кольца в день злополучного поединка. Или черт махнул хвостиком, и Александр Сергеевич запамятовал, или не ак уж не правы те, кто разрабатывают версию самоубийства поэта. Нам, однако, не важны личные устремления каждого из участника событий, нам важен внутренний механизм, драматургия конкретной трагедии, вытекающая из ричинноследственной связи.

После получения известного пасквиля Пушкин, кажется, становится совершенно невменяемым. Кстати, стоит аверное, процитировать этот, по нынешним понятиям, вполне дурацкий документ, чтобы лишний раз убедиться, как ничтожное, по выражению одного из современников А.С., убивает гения наповал.

"Великие кавалеры, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев в полном собрании своем, под председательством великого магистра Ордена, его превосходительства Д.Л. Нарышкина, единогласно выбрали Александра Пушкина коадъютором (заместителем) великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом ордена".

Непременный секретарь: граф I. Борх

Документ этот произвел на Пушкина впечатление взрыва. Теперь даже в гостях он не мог сидеть спокойно, в каждом взгляде, случайном слове, письме, которое приносили, ему чудился страшный подвох. Ведь дело усугублялось тем, что пасквиль аноним отправил не только Пушкину, но и ряду его светских знакомых. Это уже был позор нестерпимый. В наше время анонимы уже не стали бы прибегать к исьмам, они бы прибегли к телефонным звонкам. . .

Состояние Пушкина в то время можно представить по картине, нарисованной очевидцем. По бульвару идет красавчик Жорж в сопровождении Екатерины и Натальи Гончаровых. Вдруг откуда ни возьмись появляется Александр Сергеевич, черный, как туча. Подобно вихрю обгоняет их скрывается за углом. . .

Если читать все воспоминания о Пушкине последних лет, описывающие цепь интриг, обид и бытовых хитроплетений, то создается ощущение, что на поэта надвинулась черная воронка из инфракосмоса, которая душит его, вытягивает все соки и не дает работать, как прежде. И чем дальше Пушкин сам втягивается в интригу, чем больше принимает ее всерьез, тем меньше сил остается.

А дьяволам только и нужно, чтобы их принимали всерьез. Ничто так не укрепляет силы бесовского легиона, как наше к нему серьезное отношение. Оно и порождает диалог, спор, в котором невозможно выиграть.

7. "УСЛОВИЯ ДУЭЛИ МЕЖДУ г. ПУШ-

КИНЫМ И г. БАРОНОМ ЖОРЖЕМ ГЕККЕРЕНОМ 1. Противники становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга, за пять шагов назад от двух барьеров, расстояние между которыми равняется десяти шагам.

2. Противники, вооруженные пистолетами, по данному сигналу, идя один на другого, по ни в коем случае не переступая барьера, могут пустить в дело свое оружие.

3. Сверх того принимается, что послепервого выстрела противникам не дозволяется менять место для того, чтобы выстреливший первым подвергся огню своего противника на том же расстоянии.

Вот и добрались мы с тобой, дорогой читатель, до кульминации и развязки. Стоит ли комментировать место в пьесе, где льется кровь и герой погибает? Не думаю. Во всяком случае, я постараюсь себя ограничивать и приберегу выводы на потом, когда тело будет предано земле и зрители поспешат в раздевалку. Вот в эти спины я и прокричу кое-что заветное. А сейчас ограничимся документами.

"Несмотря на ясную погоду, дул довольно сильный ветер. Морозу было градусов пятнадцать. Закутанный в медвежью шубу, Пушкин молчал, по-видимому, был столь же спокоен, как и во все время пути, но в нем выражалось сильное нетерпение приступить скорее к делу. Когда Данзас спросил его, находит ли он удобным выбранное им и д'Аршиаком место, Пушкин отвечал:

- Мне это решительно все равно - только, пожалуйста, делайте все это поскорее.

Отмерив шаги, Данзас и д'Аршиак отметили барьер своими шинелями и начали заряжать пистолеты. Во время этих приготовлений нетерпение Пушкина обнаружилось словами к своему секунданту:

- Ну что же! Кончили?

Все было кончено. Противников поставили, подали им пистолеты, и по сигналу, который сделал Данзас, махнув шляпой, они начали сходиться.

Пушкин первый подошел к барьеру и, остановясь, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин, падая, сказал:

- Кажется, у меня раздроблено бедро".

А. Аммосов "Г. Пушкин упал на шинель, служившую барьером, и остался неподвижным, лицом к земле".

Виконт Д'Аршиак - князю П.А. Вяземскому "Секунданты бросились к нему; и, когда Дантес намеревался сделать то же, Пушкин удержал его словами:

- Подождите! Я чувствую достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел".

А. Аммосов "После слов Пушкина, что он хочет стрелять, г. Геккерен возвратился на свое место, став боком и прикрыв грудь свою правою рукою".

К.К.Данзас - кн. П.А. Вяземскому "Ужас сопровождал их бой. Они дрались, и дрались насмерть. Для них уже не было примирения, и ясно видно было, что для Пушкина нужна жертва или погибнуть самому".

А.Л. Языков - А.А. Катенину "На коленях, полулежа, Пушкин целился в Дантеса в продолжение двух минут и выстрелил так метко, что, если бы Дантес не держал руку поднятой, то непременно был бы убит; пуля пробила руку и ударилась в одну из металлических пуговиц мундира, причем все же продавила Дантесу два ребра". А.А. Щербинин "Геккерен упал, но его сбила с ног только сильная контузия; пуля пробила мясистые части правой руки, коею он закрыл себе грудь, и, будучи тем ослаблена, попала в пуговицу, которою панталоны держались на подтяжке против ложки: эта пуговица спасла Геккерена. Пушкин, увидя его падающего, бросил вверх пистолет и закричал: "Браво!" Между тем кровь лила из раны"

В.А. Жуковский

- С.Л. Пушкину "Придя в себя, Пушкин спросил у Д'Аршиака:

- Убил я его?

- Нет, - ответил тот, - вы его ранили.

- Странно, - сказал Пушкин. - я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет. . . Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем".

Кн. П.А. Вяземский - вел. кн. Михаилу Павловичу

Не могу удержаться от короткого комментария. И по сегодняшний день эти строки невозможно читать без волнения. Поражает не только трагизм происходившего, но и стечение обстоятельств, не позволившее Пушкину сделать с Дантесом то же самое, что Дантес сделал с ним. Рок и судьба здесь настолько явны, что их присутствие дало рождение целой материалистической теории, будто на Дантесе была надета кольчуга.

Потом у нас и в Лермонтова стрелял не Мартынов, а какой-то наемник (быть может, чеченец) из кустов. Возникновение последней версии совпало по времени с убийством президента Кеннеди. Так русское сознание отреагировало на трагедию в Техасе, привычно говоря, что мы видели и не такое.

Но зачем нам выдумывать сложности? Кусты, кольчуги, наемники? Не проще ли сказать, что "черт вмешался в дело"?

Проще и честнее.

. . . После ранения мы впервые

видим поэта смирившегося, с мужеством и отвагой принимающего такой финал, о котором двадцать лет назад его предупредили странная гадалка. Его мужественное поведение на смертном одре лишний раз доказывает, что Пушкин был натурой высокой, несмотря на многочисленные его прегрешения. Перед смертью не врут. По тому, как человек умирает, мы можем судить о самых тайных сторонах его души.

"Он исполнил долг христианина с таким благоговением и таким глубоким чувством, что даже престарелый духовник его был тронут и на чей-то вопрос по этому поводу отвечал:Я стар, мне уже недолго жить, на что мне обманывать? Бы можете мне не верить, когда я скажу, что и для себя самого желаю такого конца, какой он имел".

Кн-ня Екатерина Н. МещерскаяКарамзина

"Священник говорил мне после со слезами о нем и о благочестии, с коим он исполнил долг христианский. Пушкин никогда не был еsprit fort (вольнодумец). по крайней мере, не был им к последние годы жизни своей; напротив, он имел сильное религиозное чувство, читал и любил читать Евангелие, был проникнут красотою многих молитв, знал их наизусть и часто твердил их".

Кн. П.А. Вяземский - Д.В. Давыдову

Красота последних часов жизни поэта была лишь замутнена попыткой самоубийства - чтобы облегчить свои невыносимые страдания. Пушкин спрятал под подушку заряженный пистолет, и только вмешательство друзей отвело его руку. . . "Когда все ушили, я сел перед ним и долго, один смотрел ему и лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было в нем в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха после тяжелого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это был не сон и не покой. Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое. Нет! Какая-то глубокая, удивительная мысль на нем разнилась, что-то похожее на видение, на ка-кое-то полное, глубокое, удовольствованное знание.

Всматриваясь в него, мне все хотелось спросить: что видишь, друг? и что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его, и как удивительно высказала на нем и свою и его тайну! Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина".

В.А. Жуковский

8. Пора подвести некоторые итоги

нашего скромного экскурса к истокам русской литературы, да и нашего национального духа в целом. Мы поняли, что ни "горячая кровь", ни нужда, ни обида на властей не объясняют причин черного дня на Черной речке. "Черт", "судьба" или самоубийство более удовлетворительны как объяснения. Только в последнем случае небольшая закавыка: отчего человек, решивший прощаться с жизнью, обязательно хочет утащить на тот свет своего противника? Помните, как говорил уже смертельно раненый Александр Сергеевич; "Как поправимся, так снова начнем". Отчего? Оттого, чтобы не скучно было умирать одному? Нет. И в версии самоубийства психологические "концы с концами" не сходятся.

Конечно, есть вероятность, что субъективно такой финал мог устраивать великого мистика. Объективно же его земная жизнь была раздавлена следствием совершенных ранее поступков. Все, что Пушкин совершал н юности сам, вдруг обратилось против него в зрелости в увеличенном, безобразно-гротескном образе. Повидимому, предчувствуя интуицией гения возможность подобного оборота, он и решил "перевязать" после Михайловского три главные линии своей жизни. Тщетно. . .

Но не будем повторяться.

Мы обращали внимание на ту власть, которую имели над Пушкиным различные суеверия. Эту свою традицию веры в приметы поэт пронес с собой до могилы. Чем же, в таком случае, явилось для Пушкина предсказание мадам Кирхгоф? Благом или верным злом?

На первый взгляд кажется, что благом. За этим предсказанием как бы слышится голос миров горних, предостерегающих великого поэта. Но как же быть тогда с тем, что христианская церковь отрицает суеверия, во всяком случае, не видит за ними никакого положительного смысла для души?..

Здесь следует разобраться. Христос по Евангелию никогда не гадает, не ворожит. Его исцеления и пророчества вообще совершаются не от его человеческого "я", но от лица Единого. Этим он решительно отличается от всех гадателей и колдунов вместе взятых, который творят "от себя", но с помощью различных потусторонних сил. Волхвы (колдуны), склонившиеся над младенцем Иисусом в хлеву, означают преклонение старого языческого мира, основанного, в частности, на ворожбе, перед новым Словом и новой Истиной.

Что она означает, эта новая истина, в интересующем нас контексте объясняет ряд христианских мыслителей и философов. Христианство отрицает гадание, в частности потому, что отрицает вообще детерминированный, обусловленный чемлибо мир. Мир причинно-следственных связей. Мир, где царствует "автоматический" закон кармы, или воздаяния. Отрицает не потому, что этого "нет" в мире (это, как мы убедились, "есть"), а потому, что подобная вера-суеверие затормаживает путь души человеческой к Богу. Карма не существенна в мире, где есть Суд Божий. А Бог "кого хочет" награждает благодатью и спасением. С точки зрения причинно-следственных связей непонятно, например, отчего разбойник, распятый с Иисусом, попадет в Рай (а он попал именно туда), а благочестивый фарисей и респектабельный богач, может, туда и пролезут, но только после того, как верблюд пролезет в игольное ушко. Также христианство отрицает судьбу и рок, но не потому, что их "нет". Просто эти понятия гаснут перед понятием единственным - веры величиною с горчичное зерно.

Имеешь такую малую веру и скажешь скале "Иди!", она стронется с места и пойдет. Что это значит? А это значит полная независимость от законов "этого" мира при условии "малой веры". Потому, в частности, и называют христианство религией абсолютной свободы.

Но что же тогда получается? Зачем мы угробили уйму времени и извели уйму бумаги, выясняя закономерности и "драматургию" жизни Пушкина? Ее что, нет?! Но мы же доказали, что драматургия эта существует, - она-то и раздавила любимого нашего поэта. . .

Драматургия, конечно же, существует. Но мы сейчас говорим о другом. Мы говорим о том, что любой христианин интуитивно знает, как ослабить причинноследственную связь, как уйти от равнодушной "кармы", как существенно исправить драматургию собственной жизни. Если вообще ее не отменить.

Для этого в христианской церкви существует великое Таинство покаяния и причастия. Покаяние разрывает сети кармических связей, в которые попал человек, как муха в паутину. Оно вообще переводит исповедующегося на совершенно "другие рельсы", часто неожиданные для него самого. И здесь, если можно так выразиться, мы вступаем в загадочное и новое для нас пространство. Вырываясь из мира посюстороннего, где царствует причинноследственный механизм, мы вступаем в мир потусторонний.

Из пространства Эвклида и Лобачевского мы уходим в пространство Эйнштейна и современной топологии.

Всем нам не хватает веры величиною с горчичное зерно, о большем вообще говорить не приходится. Не хватало этой веры и Пушкину, несмотря на его гениальность. Вместо Христа мы верим в примету, в зайца или кошку, перебежавших дорогу, в предсказание на картах, в рок. . . Это приводит к тому, что кармические законы, причинно-следственные связи лишь укрепляются, и выйти из паутины собственных грехов и заблуждений не представляется возможным. Карма, таким образом, при всей своей мистичности есть понятие "от мира сего", то есть посюстороннее. В этой ее механистичности и заключен демонизм, заключено богопротивное начало, отрицающее спасение через любовь и веру. Вот отчего Блюстители кармы, по Даниилу Андрееву, - существа исключительно демонической природы, пирамидальные, с собачьими головами, с изощренным интеллектом, но исключительно холодной сферой чувств. . .

Идя путем искреннего покая-

ния, Пушкин, безусловно, мог бы продлить собственную жизнь и написал бы многое черновики с задумками и планами, оставшиеся после него, подтверждают это. Тогда бы и сбылся первый вариант предсказания старухи Кирхгоф - долгая счастливая жизнь до преклонных лет. Вера же в приметы и прочую дичь окончательно сделала жизнь А.С. игрушкой в руках Блюстителей кармы. Пушкин знал об этом, описав, повидимому, самого себя в "Пиковой даме": за верой в примету у Германна стоят безумие и смерть.

Остается только надеяться, что Господь на том свете достойно наградил поэта за те страдания, которые перенес он на земле, за милость к падшим и мученический финал. И как, наверное, смешно Александру Сергеевичу оттуда, из "эйнштейновского пространства" читать о себе некрологи и слушать всякий вздор со стороны друзей и недругов:

"Жаль поэта - (жертва) и великая, а человек был дрянной. Корчил Байрона, а пропал, как заяц. Жена его, право, не виновата. Ты знал фигуру Пушкина; можно ли было любить (его), особенно пьяного!" Ф.В. Булгарин - А.Я. Стороженке

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ ГОГОЛЬ

"... Он лежал в сюртуке - верно, по собственной воле - с лавровым венком на голове, который при закрытии гроба был снят и принес весьма много денег от продажи листьев сего венка" .

23 марта 1829 года в "Сыне отечества" появилось стихотворение без подписи под романтическим названием "Италия". Италия - роскошная страна!

По ней душа и стонет, и тоскует;

Она вся рай, вся радости полна,

И в ней любовь роскошная веснует.

Бежит, шумит задумчиво волна

И берега чудесные целует; В ней небеса прекрасные блестят; Лимон горит, и веет аромат.

Что это, кто это? Игорь Северянин? Очень похоже, особенно глагол "веснует". Да и аромат "веет" истинно северянинский. Но беда в том, что веет он почти за сто лет до явления непросвещенному народу "ананасов в шампанском" и прочих причуд упомянутого мастера.

Здесь низок мир холодной суеты,

Здесь гордый ум с природы глаз не сводит:

И радужной в сияньи красоты

И ярче, и ясней по небу солнце ходит.

И чудный шум, и чудные мечты

Здесь море вдруг спокойное наводит;

В нем облаков мелькает резвый ход, Зеленый лес и синий неба свод.

"Неба свод", конечно же, говорит о том, что перед нами поэт нешуточный. Впрочем, мои вопросы сугубо риторические. Имя этого поэта вынесено в заглавие. Перейти на низкую прозу поэт решил, повидимому, после неуспеха у публики своих стихотворных произведений. Однако у наших пассажей есть и аспект серьезный: в этом графоман-ском творении Николай Васильевич Гоголь почти предсказал свою будущую судьбу, во всяком случае, географическое место своего длительного пребывания.

Разбирать эту жизнь с точки зрения драматургических связей значительно более трудно, чем жизнь Пушкина. Вопервых, перед нами почти святой человек по сравнению с тем же Александром Сергеевичем. Во-вторых, человек тайный и "закрытый" до сих пор от глаз читателя. Пушкин как бы весь на виду. В Гоголе же поражает таинственность. Он - романтика и тайна. Мы мало знаем о его детстве. Один его знакомый как-то пытался выяснить, отчего он носит такую фамилию, странную, неблагозвучную, хотя у него есть и другая - Яновский. "Почему Гоголь? Отчего? Что значит Гоголь?" "Отчего, отчего. . . мрачно огрызнулся Николай Васильевич. Оттого что селезень". И замкнулся, ушел в себя и после во весь путь молчал.

Сдается, что выбор этой фамилии роковым образом определил всю его дальнейшую судьбу: выбери он Яновского, то стал бы почтенным чиновником с Владимиром третьей степени. Но если мы даже поверим, что Гоголь на самом деле был птицей, а не человеком, на что он неоднократно намекал, то все равно тайн в его жизни не убавится. Мы никогда не узнаем, например, какую женщину он любил, какое фантасмагорическое видение посетило его за границей в начале 40-х годов и что, собственно, он сжег в камине в тревожную февральскую ночь 1852 года. Беда в том, что о многих событиях из жизни Николая Васильевича мы узнаем из его собственных уст. А уста эти сообщают вещи удивительные и странные.

Сохранилось, например, вос-

поминание, как в одной компании он увлеченно говорил об Испании. Одна экзальтированная дама заметила, что так живописать испанские нравы может лишь человек, проживший в этой стране долгую насыщенную жизнь. "А вот и нет, - возразил ей Николай Васильевич. - Я Испании не знаю вообще и никогда там не был. Зато Константинополь знаю отлично". И начал столь же увлеченно рассказывать о древней византийской столице. Слушатели восхищенно захлопали в ладоши, и кто-то сказал, что в Константинополе уж точно Гоголь бывал и не один раз. "Нет, - отрубил рассказчик. - Там я не был ни разу и города такого не знаю. Зато быт Испании мне известен досконально. . . " Круг замкнулся. Тот, кто имел чувство юмора, хохотал. А те, кто был не расположен к смеху, тревожно переглядывались. . .

Или вот его рассказ о Германии. "Странный народ эти немцы. . . Я видел сам, как один Ганс ухаживал за своей Гретхен. И, чтобы ей понравиться, напустил лебедей в пруд перед ее домом, сам залез в воду и начал плавать вместе с лебедями, делая своей любимой, которая наблюдала сцену из окна, умильные жесты. . . " Однажды Николай Васильевич скажет, что не верит, будто бы Шиллер и Гете писали на немецком. "Это был, верно, какой-то другой язык, но только не немецкий".

Естественно, что доверять такому свидетелю нельзя ни под каким видом.

Еще один пример подобного рода. Все знают, что Гоголь всю жизнь чем-то болел. Но чем именно, не ясно, врачи даже перед его смертью терялись в догадках и ставили диагнозы один другого страннее. Но самый экзотический из диагнозов поставил опять же Николай Васильевич -"кишки вверх ногами".

"Гоголь рассказывал мне о странностях своей (вероятно, мнимой) болезни: в нем де находятся зародыши всех возможных болезней; также и об особенном устройстве головы своей и неестественности положения желудка. Его будто осматривали и ощупывали в Париже знаменитые врачи и нашли, что желудок его вверх ногами. Вообще в Гоголе чрезвычайно много странного - иногда даже я не понимал его - и чудного; но все-таки он очень мил; обещался жить со мною вместе".

Н.М. Языков в письме к брату ?

? Цитирую по книге В.Вересаева "Гоголь в жизни">.

Или вот свидетельство об "хандре и видении", о которых Гоголь смутно упоминал в своих письмах и которые, якобы, послужили толчком к первому уничтожению черновиков 2-го тома "Мертвых душ".

"Я слышал, что Гоголь во время болезни имел какие-то видения, о которых он тогда же рассказал ходившему за ним с братскою нежностью и заботою купцу Н.П. Боткину, который случился на то время в Риме".

С.Т. Аксаков

Но Боткин (который не был купцом), кажется, не сохранил воспоминаний о характере этих "видений", и они навсегда остались тайной для последующих поколений.

"Боткин усадил Гоголя полумертвого в дилижанс. Он после двух месяцев выпил чашку бульона. Ехали день и ночь". А.О. Смирнова

А вот что говорит об этом эпизоде сам Николай Васильевич: "Я был приведен в такое состояние, что не знал решительно, куда деть себя, к чему прислониться. Ни двух минут я не мог остаться в покойном положении ни на постели, ни на стуле, ни на ногах. О, это было ужасно. . . Я понимал свое положение и наскоро, собравшись с силами, нацарапал, как мог, тощее духовное завещание, чтобы хоть долги мои были выплачены немедленно после моей смерти. Но умереть среди немцев мне показалось страшно.

Гоголь - М.Л. Погодину

Умирания эти происходили и

позже. Не прошло и четырех лет со времени описываемых событий, как весною 45го года во Франкфурте они повторились с той же силой и той же "невнятностью", исключавшей так называемые "естественные" причины.

"Здоровье мое все хуже и хуже. Появляются такие признаки, которые говорят, что пора, наконец, и честь знать и, поблагодарив Бога за все, уступить, может быть, свое место живущим. . . Болезненные мои минуты бывают теперь труднее, чем прежде, и трудно-трудно бывает противостать против тоски и уныния".

Гоголь - гр.А.П. Толстому

Но следующее свидетельство одного духовного лица превращает гоголевское умирание в некий аттракцион:

"В семействе Жуковского мне пришлось познакомиться с Гоголем. Раз я получил от него из Франкфурта записку такого содержания: "Приезжайте ко мне причастить меня, я умираю". Приехав на этот зов в Саксепгаузен (заречная сторона Франкфурта, где жил Жуковский), я нахожу мнимо умирающего на ногах, и на мой вопрос, почему он считает себя таким опасным, он протянул мне руки со словами: "Посмотрите! Совсем холодные!" Протоиерей И.И. Базаров

Создается впечатление, что мы имеем дело с грандиозным шутником почище Хармса, актером, который глубоко и до конца верит в то, что разыгрывает.

Конечно, на песке подобных "фактов" мы ничего не поймем, не "поймаем судьбу" или поймем нечто прямо противоположное тому, что эти факты утверждают. Не лучше ли нам поискать "странных сближений" в этой короткой жизни, "зарифмованных" событий, отделенных друг от друга десятилетиями? Конечно, главное событие в последней части композиции жизни Гоголя - это так называемое "умственное расстройство", пришедшееся как раз на начало весны, любимое время депрессантов. Доктор Тарасенков, наблюдавший Гоголя в эти дни, был уверен именно в психических причинах отказа от еды, слабости и "замерзаний" Николая Васильевича.

На слова "болезнь и расстройство" находится рифма в завязочной части композиции, в юных годах Гоголя, которые он провел в "лицее" города Нежина. И рифма самая неожиданная.

"Телесное наказание у нас в гимназии существовало. Нелегко было заслужить эту казнь, потому что Иван Семенович Орлай (директор гимназии), подписывая приговор, долго страдал сам, медлил, даже хворал, но одолевал свою врожденную доброту и предавал преступника ликторам. При этом случае я вспомнил забавное происшествие: Яновский (Гоголь тож), еще в низших классах, как-то провинился, так что попал в уголовную категорию. "Плохо, брат! - сказал кто-то из товарищей, высекут!" "Завтра!" - отвечал Гоголь.

Но приговор утвержден, ликторы явились. Гоголь вскрикивает так пронзительно, что все мы испугались, - и сходит с ума. Подымается суматоха; Гоголя везут в больницу; Иван Семенович два раза в день навещает его; его лечат: мы ходим к нему в больницу тайком и возвращаемся с грустью. Помешался, решительно помешался! Словом, до того искусно притворился, что мы все были убеждены в его помешательстве, и когда, после двух недель удачного лечения, его выпустили из больницы, мы долго еще поглядывали на него с сомнением и опасением.

Н.В. Кукольник

И вот еще одна рифма того же периода, аналогичная: "Страсть к сочинениям пробудилась у Гоголя очень рано и чуть ли не с первых дней поступления его в гимназию. Во время класса, особенно по вечерам, он выдвигает ящик из стола, в котором была доска с грифелем или тетрадка с карандашом, облокачивается над книгою, смотрит в нее и в то же время пишет в ящике, да так искусно, что и зоркие надзиратели не подмечали этой хитрости. Потом, как видно было, страсть к сочинениям у Гоголя усиливалась все более и более, а писать не было времени, и ящик не удовлетворял его. Что же сделал Гоголь? Взбесился! Вдруг сделалась страшная тревога во всех отделениях: "Гоголь взбесился!" сбежались мы и видим, что лицо у Гоголя страшно исказилось, глаза сверкают диким блеском, волосы на-топорщились, скрегочет зубами, пена изо рта, падает, бросается и бьет мебель, взбесился! Прибежал и флегматический директор Орлай, осторожно подходит к Гоголю и дотрагивается до плеча. Гоголь схватывает стул, взмахнул им - Орлай уходит. . . Оставалось одно средство: позвать четырех служащих при лицее инвалидов, приказали им взять Гоголя и отнести в особое отделение больницы, в которой пробыл он два месяца, отлично разыгрывая там роль бешеного".

Т.Т. Пащенко

Интересно, что в приведенном отрывке имитация умственного расстройства напрямую связывается Гоголем с трудом сочинителя, разыгрывание безумия и писательство начинают шагать рядом. Узелок завязывается как будто шутейный, совсем случайный, чтобы позднее вылиться в целую жизненную линию и завязать уже такие гордиевы узлы, распутать которые мы не может и по сей день.

Но мало того что Гоголь в юности разыгрывал безумие сам, он еще делал безумными окружающих. И здесь, по большому счету шутки кончаются.

"Был у нас товарищ Р. (Р.М. Риттер) большого роста, чрезвычайно мнительный и легковерный юноша лет восемнадцати. У Р. был свой лакей, старик Семен. Заинтересовала Гоголя чрезмерная мнительность товарища, и он выкинул с ним такую штуку: "Знаешь, Р., давно я наблюдаю за тобою и заметил, что у тебя не человечьи, а бычачьи глаза. Но все еще сомневался и не хотел говорить тебе, а теперь вижу, что это несомненная истина: у тебя бычачьи глаза". Подводит Р. несколько раз к зеркалу, тот пристально всматривается, изменяется в лице, дрожит, а Гоголь приводит всевозможные доказательства и наконец уверяет Р., что у него бычачьи глаза. Дело было к ночи; лег несчастный Р. в постель, не спит, ворочается и тяжело вздыхает, и все представляются ему собственные бычачьи глаза. Ночью вдруг вскакивает с постели, будит лакея и просит зажечь свечу; лакей зажег. "Видишь, Семен, у меня бычачьи глаза?" Подговоренный Гоголем лакей отвечает: "И впрямь, барин, у вас бычачьи глаза!" -"Ах, Боже мой! Это Н.В. Гоголь сделал такое наваждение!" Р. окончательно упал духом и растерялся. Вдруг поутру суматоха. "Что такое?" - "Р. сошел с ума! Помешался на том, что у него бычачьи глаза!" - "Я еще вчера заметил это", говорит Гоголь с такою уверенностью, что трудно было не поверить. Бегут и докладывают о несчастьи с Р. директору Орлаю: а вслед бежит и сам Р., входит к Орлаю и горько плачет: "Ваше превосходительство. У меня бычачьи глаза!" Ученейший и знаменитый доктор медицины директор Орлай флегматически нюхает табак и, видя, что Р. действительно рехнулся на бычачьих глазах, приказал отвести его в больницу.

И потащили несчастного Р. в больницу, в которой и пробыл он целую неделю, пока не излечился от мнимого сумасшествия".

Т.Т. Пащенко

Здесь мы наблюдаем и выдающиеся суггестивные способности Николая Васильевича. Дело не только в мнительности Риттера, по и в определенном гипнотическом эффекте, который имеют бурлески Гоголя на окружающих. Во второй половине своей жизни он уже уверит всю Россию, что неизлечимо болен, и все будут спрашивать друг друга: "А что Гоголь? Еще не умер?" И сам, словно Риттер, поверит в собственные хвори, настоящие и мнимые. Причинно-следственная связь будет работать, как часы, и разорвать паутину кармы сможет лишь сверхчеловеческое усилие покаяния. Гоголь это поймет, но сил останется слишком мало. Тем более что с юности завяжутся еще одни "рифмы", еще одни узлы, более тяжелые, разрубать которые придется ценою жизни.

2. Как относился Николай Васильевич к собственному творчеству? Безусловно, как к делу великому. Вернее, как к великому поприщу, которого с детство алкала его душа. Конечно, это обставлялось многочисленными признаниями в собственной духовной немощи, которые встречаются в его письмах, но страстные мечты о "великом" были, и мы найдем этому многочисленные подтверждения. Потом из своего любимого слова "поприще" Гоголь образует фамилию героя "Записок сумасшедшего" Поприщин. . .

Известно, какое значение придавал Николай Васильевич "Мертвым душам", он сжигал трижды 2-й том из-за того, что тот был недостаточно "велик". Такого требования гениальности от самого себя мы не встретим ни у одного русского классика, в том числе и Пушкина.

Говорят, что в сжигании "Мертвых душ" отразилось гоголевское безумие. Но ведь и в начале "великого поприща" происходило то же, когда "безумия" не наблюдалось, а были лишь его веселые имитации, игры, сродни пушкинским играм в дуэль.

Поэму "Ганц Кюхельгартен" Гоголь сжигает только потому, что она не находит положительных рецензий в прессе и плохо расходится в книжном магазине. Позднее Николай Васильевич сделает то же самое с драмой из запорожской жизни "Выбритый ус", и в огонь ее бросит не начинающий литератор, а писатель со всероссийской славой, учитель "непросвещенного народа", во всяком случае, по мнению Белинского.

"Знаете ли, что Гоголь написал было трагедию? Читал он мне ее во Франкфурте. Сначала я слушал; сильно было скучно; потом решительно не мог удержаться и задремал. Когда Гоголь кончил и спросил, как я нахожу, я говорю: "Ну, брат Николай Васильевич, прости, мне сильно спать захотелось". -"А когда спать захотелось, тогда можно и сжечь ее". - отвечал он и тут же бросил в камин. Я говорю: "И хорошо, брат, сделал".

В.А. Жуковский по записи Ф.Б. Чижова

"Однажды Гоголь просил Жуковского выслушать вновь написанную им пьесу и сказать о ней свое мнение. Это, кажется, было за границей, в Дюссельдорфе, где находился Жуковский. Чтение пришлось как раз после обеда, а в это время Жуковский любил немножко подремать. Не в состоянии бороться с своею привычкою, он и теперь, слушая автора, мало-помалу погрузился в тихий сон. Наконец, он проснулся. "Вот видите, Василий Андреевич, - сказал ему Гоголь, - я просил у вас критики на мое сочинение. Ваш сон есть лучшая на него критика". И с этими словами бросил рукопись в тут же топившийся камин. Этот анекдот передал мне Ф.В. Чижов со слов самого Гоголя".

А.В. Никитенко

Можно сказать, что перед на-

ми факт художественной взыскательности. Наверное, так оно во многом и есть. Но всетаки в этом курьезе есть своя глубокая психологичеcкая сторона, на которую хочется обратить внимание, не умаляя этим гоголевский гений.

Проверка на сон любого художественного произведения есть, конечно же, проверка очень суровая. И едва ли справедливая. Думаю, если бы Толстой читал вслух куски "Войны и мира", особенно, философскоотвлеченные главы, то кто-нибудь в гостиной обязательно бы заснул. Не думаю, чтобы Лев Николаевич после этого разжигал камин своей эпопеей, скорее бы, покрыл матюгом заснувшего (про себя, конечно), вполне уверенный в собственной гениальности. И слава Богу!

Жуковский, конечно, не "кто-нибудь". Но даже выдающийся человек может позволить себе всхрапнуть в самый неподходящий момент, такова жизнь. На Гоголя же это в общем-то курьезное событие произвело эффект еще и потому, что с самого начала своей художественной деятельности он с о п р я г а л общественный успех произведения с его литературными достоинствами. Популярность в его сознании становилась критерием художественности. Тут мы с вами опять упираемся в в е л и к о е п о п р и щ е, в великое дело, которое поначалу вовсе не мыслилось как дело литературное.

"В те годы, когда я стал задумываться о моем будущем (а задумываться о будущем я начал рано, в те поры, когда все мои сверстники думали еще об играх), мысль о писателе мне никогда не всходила на ум, хотя .мне всегда казалось, что я сделаюсь человеком известным, что меня ожидает просторный круг действий и что я сделаю даже что-то для общего добра. Я думал просто, что я выслужусь и все это доставит служба государственная. От этого страсть служить была у меня в юности очень сильна. Она пребывала неотлучно в моей голове впереди всех моих дел и занятий".

Гоголь. Авторская исповедь

В дни молодости, когда Николаю Васильевичу присвоили чин коллежского регистратора, он будет писать в письмах, что чувствует за собой великие способности в юриспруденции, что он даст миру новые законы. Постепенно в его сознании образуется связка "великое поприще - служба государственная - литературная деятельность", которая на закате его жизни приведет к самым трагическим следствиям. Три ипостаси сольются в единое целое. . . Было ли подобное, например, у Державина? Всетаки нет, при всей "лояльности" Гавриила Романовича. У Пушкина? У Лермонтова? Точно нет. Да и "царедворец" Жуковский, кажется, не взваливал на литературу столь непомерного груза.

В этом смысле следует понимать и известное обращение Гоголя к собственному гению. Даниил Андреев, например, утверждает, что Николай Васильевич увидел внутренним зрением своего даймона - одного из ангелоподобных существ, являющихся нашими вдохновителями и защитниками. Мне же сдается, что дело проще, несмотря на то что даймон или кто-то другой у Гоголя, конечно же, был. Этот отрывок столь важен, что нам придется привести его полностью.

"Великая торжественная минута. . . У

ног моих шумит мое прошедшее; надо мною сквозь туман светлеет неразгаданное будущее. Молю тебя, жизнь души моей, мой Гений! О, не скрывайся от меня! Пободрствуй надо мною в эту минуту и не отходи от меня весь этот, так заманчиво наступающий для меня этот год. Какое же будешь ты, мое будущее? Блистательное ли, широкое ли, кипишь ли великими для меня подвигами, или. . . О, будь блистательно! Будь деятельно, все предано труду и спокойствию! Что же ты так таинственно стоишь передо мною, 1834-й? Будь и ты моим ангелом. Если лень и бесчувственность хотя на время осмелятся коснуться меня, о, разбуди меня тогда! не дай им овладеть мною!

Таинственный, неизъяснимый 1834! Где означу я тебя великими трудами?

Среди ли этой кучи набросанных один на другой домов, гремящих улиц, кипящей меркантильности - этой безобразной кучи мод, парадов, чиновников, диких северных ночей, блеску и низкой бесцветности? В моем ли прекрасном, древнем, обетованном Киеве, увенчанном многоплодными садами, опоясанном моим южным прекрасным, чудным небом, упоительными ночами, где гора обсыпана кустарниками, с своими как бы гармоническими обрывами, и подмывающий ее мой чистый и быстрый, мой Днепр. - Там ли? - О!.. Я не знаю, как назвать тебя, мой Гений! Ты, от колыбели еще пролетавший с своими гармоническими песнями мимо моих ушей, такие чудные, необъяснимые доныне зарождавший во мне думы, такие необъятные и упоительные, лелеявший во мне мечты! О, взгляни! Прекрасный, низведи на меня свои небесные очи! Я на коленях. Я у ног твоих! О, не разлучайся со мною! Живи на земле со мною хоть два часа каждый день, как прекрасный брат мой! Я совершу!. . .

Я совершу. Жизнь кипит во мне. Труды мои будут вдохновенны. Над ними будет веять недоступное земле Божество! Я совершу!.. О, поцелуй и благослови меня". Гоголь. 1834

Трудно после эти прекрасных поэтических строк опускаться до презренной прозы, но все-таки придется. Гоголь, несмотря на свою гениальность, (а, может быть, благодаря ей), первый гигантоман в русской литературе. За ним тянется как бы целый выводок талантов и дарований, всерьез верящих, что литературой (читай "великим поприщем") можно перевернуть мир и даровать ему "новые законы". Я не хочу сейчас оспаривать правомерность таких наполеоновских претензий, хотя ответ лично для меня очевиден. Нас в этой работе интересует лишь "драматургия жизни", или с л е д с т в и я из определенных поступков и представлений.

Отсюда и замыслы один другого грандиозней То Гоголь заявит, что пишет историю Малороссии, то случайно троговорится, что замыслил всемирную историю во множестве томов. . . Великое, грандиозное и просто большое терзает его ум, влезает химерой в художественные замыслы, прежде всего "Мертвых душ". Когда произошло это пугающее слияние "грандиозного" и относительно скромного труда литератора? Кто этому причиной?

По-видимому, это происходило случайно, постепенно I исподволь. Причина здесь - и веселость Пушкина при [тении "Вечеров на хуторе близ Диканьки", и смех набор-циков при печатании этой книги, и благожелательные ревизии в печати. Пушкин же заставил Николая Васильевича "взглянуть по-другому" на его труды, обнаружив в них глубину и грусть. И, конечно, особая роль здесь принадлежит императору Николаю I, который обожал "Ревизора", сам ходил на премьеру и хохотал (признак высокой натуры), присылал семью и министров на спектакли. Он же станет и основным кредитором Гоголя, предоставляя ему безвозмездные деньги на жизнь в Италии (5000 золотых рублей, на которые в те времена можно было существовать безбедно несколько лет).

К 36-му году, когда Гоголь покинул Россию и поехал в Европу, уже сложилось в его душе убеждение в тождественности литературы и "великого дела", психологический комплскс, под знаком которого развивалась вся русская словесность до недавних дней. Николай Васильевич здесь -Солумб и "первооткрыватель". Это убеждение - сродни религиозной вере и даже норовит заменить ее, поставив во главу угла не Бога, а собственное "я". Важно и другое. Нео-[евидная вера усугубилась в душе Гоголя тем обстоятельством, что критерием истинности "великого дела" становился успех у публики, любовь в общественном мнении, коммерческий потенциал той или другой книги. А это уже была трагическая ошибка. С оглядкой на общественное мнение, на "публику-дуру" и творил Николай Васильевич все 40-е годы, пугаясь сплетен и собирая слухи со всех сторон.

Свои "Выбранные места из переписки с друзьями" он называл великими еще до публикации. Но как только они "провалились" в общественном мнении, как только отец Матвей назвал книгу вредной, Гоголь тут же от нее фактически отрекся и сказал начинающему молодому писателю И.С. Тургеневу: "Я бы ее сжег".

Страх неугодности людям и Богу того,

что он делает, усиливался в Гоголе на протяжении последних 10 лет жизни, приобретая фантастические маниакальные черты. Дошло до того, что и природные явления он начинал истолковывать как знаки, обращенные непосредственно к нему, к Гоголю.

" Раз как-то в Ницце, кажется, он читал мне отрывки из второй и третьей части "Мертвых душ", а это было не легко упросить его сделать. Он упирался, как хохол, и чем больше просишь, тем сильнее он упирается. Но тут как-то он растаял, сидел у меня и вдруг вынул из-за пазухи толстую тетрадь и, ничего не говоря, откашлялся и начал читать. Я вся обратилась в слух. Дело шло об Уленьке. бывшей уже замужем за Тентетниковым. Удивительно было описано их счастие, взаимное отношение и воздействие одного на другого. . .

Тогда был жаркий день, становилось душно. Гоголь делался беспокоен и вдруг захлопнул тетрадь. Почти одновременно с этим послышался первый удар грома, и разразилась страшная гроза. Нельзя себе представить, что стало с Гоголем: он трясся всем телом и весь потупился. После грозы он боялся один идти домой. Вильегорский взял его под руку и отвел. Когда после я приставала к нему, чтобы он вновь прочел и дочитал начатое, он отговаривался и замечал: "Сам Бог не хотел, чтоб я читал, что еще не окончено и не получило внутреннего моего одобрения. . . Признайтесь, вы тогда очень испугались?" - "Нет, хохлик, это вы испугались", - сказала я. "Я-то не грозы испугался, а того, что читал вам, чего не надо еще никому читать, и Бог в гневе своем пригрозил мне".

А.О. Смирнова по записи П.А. Висковатова

Собирание же всевозможных толков о себе, сплетен и слухов, этакий зондаж общественного мнения, становится для писателя привычным делом. Опять же эти "пробы" имеют коммерческий оттенок: наиболее страшно для Гоголя то, если его забудут, если о себе он не услышит ничего - ни хорошего, ни плохого. "Уведомьте, в каком положении и какой приняли характер ныне толки о "Мертвых душах", так и о сочинениях моих. . . Можно много довольно умных замечаний услышать от тех людей, которые совсем не любят моих сочинений.

Нельзя ли при удобном случае также узнать, что говорится обо мне в салонах Булгарина, Греча, Сенковского и Полевого? В какой силе и степени их ненависть, или уже превратилась в совершенное равнодушие? Но делайте все так, как бы этим вы, а не я интересовался. . .

Гоголь - П.Б. Анненкову

И таких просьб в письмах сере-

дины 40-х годов великое множество. . .

3. Причинно-следственная связь не любит двоящихся целей и помыслов. У Пушкина, при всей его сложности, такого не было, завязки его жизни относительно "однородны". Другое дело, что во второй половине жизни он постарался их "перевязать", изменив на противоположные. Как это удалось и что вслед за этим последовало - об этом мы написали в предыдущей части нашего исследования. Мы говорили, что потребность в перевязывании "узлов" возникла у поэта, по-видимому, в Михайловском, в ссылке, которая является цезурой, точкой покоя в композиции пушкинской жизни. У Гоголя подобной точкой покоя, делящей жизнь на две неравные части, явились, по моему мнению, З6-й и 37й годы, когда Николай Васильевич покинул Россию, засел за "Мертвые души", оказавшись за границей как бы в новом, совершенно незнакомом для себя пространстве. Но, в отличие от Пушкина, перевязывания "узлов" в этой точке относительного покоя не произошло. Наоборот, двойственность завязок, их кажущаяся "правота" накрепко засели в душе писателя. Раздвоения как бы стали его нормой. И первое из них - слияние потребности государственного "великого дела" с литературным трудом.

А это ведь две отдельные линии, каждая из которых, в принципе, должна дать разные плоды, разные развязки. Наполеоновский комплекс "великого", переворачивающего миропорядок, дает одни следствия. Относительно скромный путь известного литератора приводит к другому. Пушкин, конечно же, имел некоторые претензии на власть, во всяком случае, над умами ("Я памятник себе воздвиг нерукотворный. . . "), грозил он рукою Евгения из "Медного всадника" и власти государственной ("Ужо тебе!"), но все-таки из своего быта, из своей повседневности подобные претензии Александр Сергеевич постарался вытравить.

Не то произошло с Гоголем. Постоянно мятущийся между "великим поприщем" и литературой, постоянно наталкиваясь на двоящиеся следствия из двоящихся завязок, он в страшную ночь 1852 года попытался уничтожить одну из линий - линию литературную, бросив в камин свои тетради. Она и "уничтожилась". Но беда была в том, что другого рельного поприща вне ее не оказалось.

Сильно двоится, если можно так выразиться, и линия болезни. Завязки ее в юношеских играх Николая Васильевича в безумие. Однако игра в зрелые годы вдруг воплотится в реальность, в невидимую болезнь, подозрительность к собственному здоровью, в мнительность, в которой намертво перепутаются игры воображения с реальным положением дел. Врачи ничего не поймут. Один лишь Гоголь поставит, кажется, достоверный диагноз, сказав, что болен "страхом смерти", доставшимся ему в наследство от собственного отца, который "умер от того же", как бы без причины.

Есть и третья двоящаяся линия в его жизни, менее явная. Она касается светских отношений Гоголя. Его имя, с легкой руки Белинского, отождествлялось (во всяком случае, до выхода в свет "Выбранных мест") с "демократическими кругами" читателей. Чиновники, художники, мелкие помещики, парубки и дивчины все эти герои были как бы ориентированы не на элитарные слои дворянства, от которых открещивался еще Пушкин, называя себя "русским мещанином", а на максимально широкие круги читающей публики. И "сливки общества" это чувствовали. "Фарса, недостойная искусства", бессмертная фраза военного министра на премьере "Ревизора" говорит как раз об этом Гоголь для великосветской черни был явно "не свой". Казалось бы, логично предположить, что "своим" Гоголь станет для "семинаристов от литературы". Белинский это принимал как аксиому и жестоко прокололся. Николай Васильевич в жизни искал знакомства исключительно среди людей влиятельных, сановитых, богатых и властных. Может быть, в этом сказывался комплекс провинциала-южанина, приехавшего "завоевывать" неприступнохолодную северную столицу.

Чем больше таких полезных знакомств становилось, тем более возрастали возможности самого Гоголя. Пиком "светского могущества" Николая Васильевича стала Италия. Молва того времени утверждает, что все, кто прибывал в Рим в сороковых годах, должны были добиваться расположения у Гоголя, особенно это касалось русских художников.

Преуспел здесь более других А.Иванов, которого Николай Васильевич окрестил "Рафаэлем первого сорта", или, выражаясь современным языком, "первой свежести". Они везде появлялись вместе, и Гоголь учил Иванова, как тому следует писать фарисея на известной картине. Дошло до абсурда. По Петербургу пошли слухи, что все эти царские займы Гоголю, все его высокие знакомства отнюдь неспроста, что дело здесь таинственней и хуже: Гоголь-де метит в наставники к сыну Николая I, будущему императору всероссийскому Александру II. ради этого, собственно говоря, он и написал "Выбранные места из переписки с друзьями". . . Этот смутный слух артикулировал Белинский в своем гневном письме Николаю Васильевичу. Скорее всего, это была просто сплетня, не более. Но повод к ней, особенно в глазах таких людей, каким был Белинский, Николай Васильевич безусловно давал. За адресами писем из "Выбранных мест" скрывались известные всем влиятельнейшие фигуры, а гоголевские выражения по отношению к мужикам типа "ах ты, неумытое рыло!" заставляли Белинского харкать кровью.

Я думаю, наш вывод, при кратком анализе жизненных линий Гоголя, можно сформулировать как постоянное раздвоение. Двойственность помыслов, совмещение "высоких" и "коммерческих" интересов при общей ориентации на духовнорелигиозную жизнь, игра в болезнь и сама болезнь, как бы явившаяся из этой игры, - все это приводит к чудовищному раздвоению следствий, к фантастической, "кривой", как в чудовищном зеркале, карме. И уже не удивляешься тому, что финал этой раздвоенной жизни самый гротескный, события - самые странные, до сих пор ставящие исследователя в некий тупик.

Но прежде чем рассмотреть их, зададимся вопросом: а чувствовал ли сам Гоголь грозящую ему катастрофу? Старался ли он в какой-либо момент жизни "перевязать" завязанные им же самим узлы, чтобы изменить следствия? Думаю, что да. Он знал. Он предчувствовал и даже предпринял кое-какие действия на этот счет.

Знаменитое Завещание с просьбой о том, чтобы его не хоронили, пока не появятся явные признаки разложения, - из этого рода предчувствий. Гротеск с заживо похороненным в землю телом мучил его не только из-за мнительности. Двойственность его жизни, например, метания между монастырской аскезой и чревоугодием (а Гоголь любил поесть, вспомните описания блюд в "Старосветских помещиках"), между практическим умом и странными фантазиями должны были привести к чему-то ужасному. По догадке литературоведа Л.А. Звонниковой, герой "Записок сумасшедшего" - сам Гоголь. Помните, как этого несчастного лечили в больнице? Били, капали на голову холодной водой?.. Почти то же самое случится с самим Николаем Васильевичем при его последней болезни. В мемуарах о нем сохранился один разговор - врач, специализировавшийся на психических расстройствах, удивился, откуда Гоголь так знает клиническую картину болезни, откуда он брал материал? "Из себя". - ответил Николай Васильевич.

Обладая таким интуитивным знанием своего будущего, Гоголь, конечно, не мог не позаботиться о том, чтобы каким-то образом это будущее "исправить". Пушкин начал делать такие шаги в "срединной точке" композиции своей жизни. Гоголь же и здесь остался верен себе: он решился на это "перезавязывание" в точке кульминации и развязки, то есть, в последние месяцы жизни, когда уже было поздно, когда следствия из прежних "раздвоений" набрали силу и мощь. И перешибить их могло только чудо.

Под кульминацией мы подразумеваем третье "окончательное" сжигание "Мертвых душ", под развязкой - болезнь и смерть.

Если мы опишем даже кратко,историю последних дней Гоголя, то нас поразят целые скопища двойников, двойственных мотиваций, на фоне которых разворачивалась трагедия, неподвластная уму. Предоставим же слово участникам и очевидцам. И одновременно хоть как-то структурируем эти бесконечные раздвоения.

Итак, первое структурное образование - д и а г н о з . Надо все-таки признать, что медицина середины XIX века была довольно сильной. Основные успехи делались в хирургии, но и психиатрия не стояла на месте, во всяком случае медицину гоголевского времени нельзя было сравнить с медициной века XVIII. Так отчего же умер Николай Васильевич? Версия первая - "страх смерти".

"В (январе) захворала Хомякова, сестра Языкова, с которой он был дружен. Ее болезнь сильно озабочивала его. Он часто навещал ее, и когда она была уже в опасности, при нем спросили у д-ра Альфонского, в каком положении он ее находит; он отвечал: "Надеюсь, что ей не давали каломель, который может ее погубить?" Но Гоголю было известно, что каломель уже был дан, - он вбегает к графу и бранным голосом говорит: "Все кончено, она погибнет, ей дали ядовитое лекарство", К несчастью, больная действительно в скором времени умерла (26 янв.). Смерть ее не столько поразила ее мужа и всех родных, как Гоголя. Расположенный к мрачным мыслям, он не мог равнодушно снести потери драгоценной для него особы.

Притом он, может быть, впервые видел здесь смерть лицом к лицу. Постоянно занимаясь чтением книг духовного содержания, он любил помышлять о конце жизни, но с этого времени мысль о смерти сделалась его преобладающей мыслью. Приметна стала его наклонность к уединению; он стал дольше молиться, читал у себя псалтырь по покойнице".

А.Т. Тарасенков

"Г-жа Хомякова была родная сестра поэта Языкова, одного из ближайших друзей Гоголя. Гоголь крестил у нее сына и любил ее как одну из достойнейших женщин, встреченных им в жизни. Смерть ее, последовавшая после кратковременной болезни, сильно потрясла его. Он рассматривал это явление с своей высокой точки зрения и примирился с ним у гроба усопшей. "Ничто не может быть торжественнее смерти, - произнес он, глядя на нее, - жизнь не была бы так прекрасна, если бы не было смерти". Но это не спасло его сердца от рокового потрясения: он почувствовал, что болен тою самою болезнью, от которой умер отец его, - именно, что на него "нашел страх смерти", и признался об этом своему духовнику. Духовник успокоил его, сколько мог".

П.А. Кулиш

Диагноз вынесен: человек умира-

ет оттого, что боится умереть. . . Из какого это гротеска, нынешнего или давнишнего, гоголевского? Но это, так сказать, диагноз светский. Он похож на диагноз смерти Хомы Брута. Помните, финал "Вия"? Отчего умер Хома? Оттого что испугался. А нужно было плюнуть ведьме на самый хвост. Потому что у нас в Киеве все бабы на базаре ведьмы. . .

Не плюнул. И как герой своей давнишней повести скончался "от страха". А что думали по поводу этой странной болезни сами медики? Здесь мы встретим то же - раздвоение диагноза. Тяжело касаться этой темы, но, увы, факты болезни Николая Васильевича стали уже давно общедоступны, и нам остается лишь цитировать, испытывая внутреннее неудобство.

" Это было в субботу первой недели поста. Увидев его, я ужаснулся.

Не прошло и месяца, как я с ним вместе обедал; он казался мне человек цветущего здоровья, бодрым, свежим, крепким, а теперь передо мною был человек, как бы изнуренный до крайности чахоткою или доведенный каким-либо продолжительным истощением до необыкновенного изнеможения. Все тело его до чрезвычайности похудело; глаза сделались тусклы и впали, лицо совершенно осунулось, щеки ввалились, голос ослаб, язык трудно шевелился от сухости во рту, выражение лица стало неопределенное, необъяснимое. Мне он показался мертвецом с первого взгляда. Он сидел, протянув ноги, не двигаясь и даже не переменяя прямого положения лица; голова его была несколько опрокинута назад и покоилась на спинке кресел. Когда я подошел к нему, он приподнял голову, но не долго мог удерживать ее прямо, да и то с заметным усилием. Хотя неохотно, но позволил он мне пощупать пульс и посмотреть язык: пульс был ослабленный (у Шенрока: пульс был довольно полон и скор), язык чистый, но сухой; кожа имела натуральную теплоту. По всем соображениям видно было, что у него нет горячечного состояния, и неупотребление пищи нельзя было приписать отсутствию аппетита. Тогда еще не были мне сообщены предшествующие печальные события: его непреклонная уверенность в близкой смерти и самим им произведенное истребление своих творений. В это время главное внимание заботившихся о нем было обращено на то, чтоб он употреблял питательную пищу и имел свободное отправление кишок. Приняв состояние, в котором он теперь находился, за настоящую (соматическую) болезнь, я хотел поселить в больном доверие к врачеванию и склонить его на предложения медиков. Чтоб ободрить его, я показал себя спокойным и равнодушным к его болезни, утверждая с уверенностью, что она неважна и обыкновенная, что она теперь господствует между многими и проходит скоро при п о с о б и я х.

Я настаивал, чтоб он, если н е м о ж

е т принимать плотной пищи, то, по крайней мере, непременно употреблял бы поболее питья, и притом питательного, - молока, бульона и т.д. "Я одну пилюлю проглотил, как п о с л е д н е е средство; она осталась без действия; разве надобно пить, чтоб прогнать ее?" - сказал он. Не обременяя его долгими разговорами, я старался ему объяснить, что питье нужно для смягчения языка и желудка, а питательность питья нужна, чтоб укрепить силы, необходимые для счастливого окончания болезни.

Не отвечая, больной опять склонил голову на грудь, как при нашем входе; я перестал говорить и удалился вместе с графом наверх. Неопределенные отношения между медиками не дозволяли мне впутываться в распоряжения врачебные, тем более, что он был на руках своего приятеля Иноземцева, с которым был кроток и который его любил искренно".

А.Т. Тарасенков

Это мнение врача. Поразительна здесь фраза: "Приняв состояние, в котором он теперь находился, за настоящую болезнь. . . "

А вот еще одно свидетельство доктора Тарасенкова, доказывающее, что перед нами умирает человек без "естественных причин" к этому.

" Передняя комната была наполнена толпою почитателей таланта и знакомых его; молча стояли все с скорбными лицами, поглядывая на него издали. Меня впустили прямо в комнату больного, без затруднения, без доклада.

Гоголь лежал на широком диване, в халате, в сапогах, отвернувшись к стене, на боку, с закрытыми глазами. Против его лица - образ Богоматери; в руках четки; возле него мальчик его и другой служитель.

На мой тихий вопрос он не ответил ни слова. Мне позволили его осмотреть, я взял его руку, чтоб пощупать его пульс. Он сказал: "Не трогайте меня, пожалуйста!" Я отошел, расспросил подробно у окружающих о всех отправлениях больного: никаких объективных симптомов, которые бы указывали на важное страдание, как теперь, так и во все эти дни, не обнаруживалось. . . . Через несколько времени больной погрузился в дремоту, и я успел испытать, что пульс его слабый, скорый, удобосжимаемый; руки холодноваты, голова также прохладна, дыхание ровное, правильное.

Приехал Погодин с д-ром Альфонским. Этот предложил магнетизирование, чтобы покорить его волю и заставить употреблять пищу. Явился и Овер, который согласился на то же в ожидании следующего дня, в который он предположил приступить к деятельному лечению. Но для этого он велел созвать консилиум, известить о нем Иноземцева. Целый вторник Гоголь лежал, ни с кем не разговаривая, не обращая внимания на всех, подходивших к нему.

А.Т. Тарасенков

Полное бессилие врачей объяснить то, что происходит, выливается в целую оргию, которую они устраивают над остывающим телом.

" Вечером пришел д-р Сокологорский для магнетизирования. Когда он положил свою руку на голову, потом под ложку и стал делать пассы, Гоголь сделал движение телом и сказал: "Оставьте меня!" Продолжать магнетизирование было нельзя. Поздно вечером призван д-р Клименков и поразил меня дерзостью своего обращения. Он стал кричать с ним, как с глухим или беспамятным, начал насильно держать его руку, добиваться, что болит. "Не болит ли голова?" - "Нет". "Под ложкою?" - "Нет" и т.д. Ясно было, что больной терял терпение и досадовал. Наконец он умоляющим голосом сказал: "Оставьте меня!" - отвернулся и спрятал руку. Клименков советовал кровь пустить или завертывание в мокрые холодные простыни; я предложил отсрочить эти действия до завтрашнего консилиума. А.Т. Тарасенков

Не могу удержаться от цитирования рассказа об этом удивительном консилиуме, напоминающем гоголевскую пьесу, "Ревизора" например, а скорее всего, еще ненаписанную, вполне "черную", из нашего времени, где даже смерть человека становится поводом для смеха. " В присутствии гр. А.П. Толстого, Ив.В. Капниста, Хомякова и довольно многочисленного собрания Овер рассказал Эвениусу историю болезни.

При суждении о болезни взяты в основание: его сидячая жизнь; напряженная головная работа (литературные занятия); они могли причинить прилив крови к мозгу. Усиленное стремление умерщвлять тело совершенным воздержанием от пищи, неприветливость к таким людям, которые стремятся помочь ему в болезни, упорство не лечиться - заставили предположить, что его сознание не находится в натуральном положении. Поэтому Овер предложил вопрос: "Оставить больного без пособий или поступить с ним как с человеком, не владеющим собою, и не допускать его до умерщвления себя?"

Ответ Эвениуса был:

"Да, надобно его кормить насильно". Все врачи вошли к больному, стали его рассматривать и расспрашивать. Когда давили ему на живот, который был так мягок и пуст, что через него легко можно было ощупать позвонки, то Гоголь застонал, закричал. Овер препоручил Клименкову поставить больному две пиявки к носу, сделать холодное обливание головы в теплой ванне. Тогда прибыл Ворвинский. При осмотре больного Вор-винский сказал: "Gastro enteretis ex inanitione(желудочнокишечное воспаление вследствие истощения).

Пиявок, не знаю, как вынесет, а ванну разве бульонную. Впрочем, навряд ли что успеете сделать при таком упорстве больного". Но его суждения никто не хотел и слушать; все разъезжались. Клименков взялся сам устроить все, назначенное Опером. Я отправился, чтобы не быть свидетелем мучений страдальца. Когда я возвратился через три часа после ухода, в шестом часу вечера, уже ванна была сделана, у ноздрей висели шесть крупных пьявок; к голове приложена примочка. Рассказывают, что, когда его раздевали и сажали в ванну, он сильно стонал, кричал, говорил, что это делают напрасно. . . Приехали в седьмом часу Овер и Клименков; они велели подолес поддерживать кровотечение, ставить горчичники на конечности, потом мушку на затылок, лед па голову и внутрь отвар алтейного корня с лавровишневой водой. Обращение их было неумолимое; они распоряжались как с сумасшедшим, кричали перед ним, как перед трупом. Клименков приставал к нему, мял, ворчал, поливал на голову какой-то едкий спирт, и, когда больной от этого стонал, доктор спрашивал, продолжая поливать: "Что болит, Николай Васильевич? А? Говорите же!" Но тот стонал и не отвечал. Все это, вероятно, помогло ему поскорее умереть".

А.Т. Тарасенков

Кажется, все гоголевские фантазии, все "ночи" и "страшные мести" блекнут перед этой черной мессой, которую я сокращал, как мог, выкидывая из приведенного куска наболее душераздирающие подробности. Самый верный диагноз сделал, повидимому, психиатр Баженов, правда, через много лет после смерти Николая Васильевича.

"Печально сознаться в этом, но одною из причин кончины Гоголя приходится считать неумелые и нерациональные медицинские мероприятия. . . Гоголь был субъектом с прирожденною невропатическою конституцией. Его жалобы на здоровье в первую половину жизни сводятся к жалобам неврастеника. В течение последних 1520 лет жизни он страдал тою формою душевной болезни, которая в нашей науке носит название периодического психоза, в форме так называемой периодической меланхолии. По всей вероятности, его общее питание и силы были надорваны перенесенной им в Италии (едва ли не осенью 1845 г.) малярией. Он скончался в течение приступа периодической меланхолии от истощения и острого малокровия мозга, обусловленного как самою формою болезни - сопровождавшим ее голоданием и связанным с нею быстрым упадком питания и сил, так и неправильным ослабляющим лечением, в особенности кровопусканием. Следовало делать как раз обратное тому, что с ним делали, - то есть прибегнуть к усиленному, даже насильственному, кормлению и вместо кровопускания, может быть, наоборот, к вливанию в подкожную клетчатку соляного раствора".

Н.И. Баженов

Не знаю, продлили бы гоголев-

скую жизнь "вливания в подкожную клетчатку", но здесь хотя бы сделана попытка разобраться с медицинской точки зрения в настроениях Николая Васильевича. Есть и второй, как представляется, "точный" диагноз. Высказан он людьми совершенно простыми и в такой форме, будто опять читаешь прозу Гоголя.

"Тут я был свидетелем страшного разговора между двумя служителями, и не знаю, чем бы кончилась эта сцена, если бы меня тут не было. "Если его так оставить, то он не выздоровеет, - говорил один из них, - поверь, что не встанет, умрет, беспременно умрет!" - "Так что ж, по-твоему?.." - отвечал другой. "Да вот возьмем его насильно, стащим с постели, да и поводим по комнате, поверь, что разойдется и жив будет". - "Да как же это можно? Он не хочет. . . кричать станет". - "Пусть его кричит. . . после сам благодарить будет, ведь для его же пользы!" - "Оно так, да я боюсь. . . как же это без его воли-то?" "Экой ты неразумный! Что нужды, что без его воли, когда оно полезно? Ведь ты рассуди сам, какая у него болезнь-то. . . никакой нет, просто так. . . Не ест, не пьет, не спит и все лежит, ну, как тут не умереть? У него все чувства замерли, а вот как мы размотаем его, он очнется. . . на свет Божий взглянет, и сам жить захочет. Да что долго толковать, бери его с одной стороны, а я вот отсюда, и все хорошо будет!" Мальчик, кажется, начинал колебаться. . . Я наконец не вытерпел и вмешался в их разговор: "Что вы хотите это делать, как же можно умирающего человека тревожить? Оставьте его в покое!" - сказал я строго. "Да, право, лучше будет, сударь. Ведь у него вся болезнь от этого, что как пласт лежит который уж день без всякого движения. Позвольте. . . Вы увидите, как мы его раскачаем, и жив будет".

Я насилу уговорил их не делать этого опыта с умирающим Гоголем, но, прекратив их разговор, кажется, нисколько не убедил того, который первый предложил этот новый способ лечения, потому что, выходя, он все еще говорил про себя: "Ну умрет, беспременно умрет. . . вот увидите, что умрет!"

Л.И. Арнолъди

4. Перейдем теперь к другому

кругу раздвоений этого страшного февраля. Круг этот относится к религиозным настроениям самого Гоголя. Все знают, что отказ Николая Васильевича от пищи вроде бы совпал с Великим постом. Получается, что Гоголь ограничивал себя в еде, как бы следуя предписаниям православной церкви. В этом, в частности, и выразилось его так называемое религиозное настроение и т.д.

Но это заблуждение. На са-

мом деле, все было двусмысленнее, двойственнее - Гоголь начал свою голодовку не в Великий пост, а в Масленицу когда от всех православных требуется, наоборот, насыщения себя перед семинедельным воздержанием. Этот факт дает всему последующему несколько другую окраску, не совсем религиозную, а, наоборот, бунтарскую, несоразмерную с требованиями православной веры.

Друзья указывали Гоголю, что он ведет себя неразумно, даже несколько предосудительно, но тот отвечал что-то невразумительное или вообще молчал. По счастью, церковь наша понимала, с каким запутанным человеческим клубком она имеет дело, - это вылилось в необыкновенную сцену, которую я сейчас приведу и которая лишний раз опровергает мнение о "косности" православных духовных лиц.

"Духовник навещал Гоголя часто, приходской священник являлся к нему ежедневно. При нем нарочно подавали тут же кушать саго, чернослив и проч. Священник начинал первый и убеждал его есть вместе с ним. Неохотно, немного, он употреблял это в пищу ежедневно; потом слушал молитвы, читаемые священником. "Какие молитвы вам читать?" - спрашивал он. "Все хорошо; читайте, читайте!" Друзья старались подействовать на него приветом, сердечным расположением, умственным влиянием; но не было лица, которое могло бы взять над ним верх; не было лекарства, которое бы перевернуло его понятия; а у больного не было желания слушать чьи-либо советы, глотать какие-либо лекарства. Так провел он почти всю первую неделю поста".

А.Т. Тарасенков

Чтобы священник в Великий пост ел перед службой что-то, пусть чернослив. . . В общем, слухи о консерватизме и несговорчивости нашей церкви сильно преувеличены. Беда только, что и духовное лицо не смогло зарядить Николая Васильевича аппетитом, хоть и старалось. Здесь Гоголь ослушался, не внял, казалось бы, единственной авторитетной для себя инстанции. Так каковы же были его истинные религиозные убеждения? По-видимому, непоследовательные, "свои" в полном смысле этого слова даже перед смертным часом.

Может создаться ощущение, что я несколько сгущаю краски. Но для меня очевидно, что раздвоение его духовных наставников (их было двое - митрополит Филарет и отец Матфей) было порождено именно неким раздвоением по отношению к церкви в душе самого Николая Васильевича.

И учили эти наставники противоположному, в них как >ы воплотились два полюса нашего православия, два по-юса гоголевской души. Про отца Матфея (или Матфея юнстаниновского) написано много, нашими публицистами он иногда представляется главным источником гоголевской кончины. Действительно, это он требовал от Николая Васильевича голодания, требовал самого строгого исполнения христианских правил.

"О. Матфей, как духовный отец Гоголя, взявший на себя обязанность очистить совесть Гоголя и приготовить его к христианской непостыдной кончине, потребовал от Гоголя отречения от Пушкина. "Отрекись от Пушкина, - требовал о. Матфей. - Он был грешник и язычник. . . " Что заставило о. Матфея потребовать такого отречения? Он говорил, что "я считал необходимым это сделать". Такое требование было на одном из последних свиданий между ними. Гоголю представлялось прошлое и страшило будущее. Только чистое сердце может зреть Бога, потому должно быть устранено все, что заслоняло Бога от верующего сердца. "Но было и еще. . . " - прибавил о. Матфей. Но что же еще? Это осталось тайной между духовным отцом и духовным сыном. "Врача не обвиняют, когда он по серьезности болезни прописывает больному сильные лекарства". Такими словами закончил о. Матфей разговор о Гоголе".

Протоиерей Ф.И. Образцов

"Но было и еще. . . " - фраза безусловно загадочная. Мы никогда не узнаем с достоверностью, что она значит. Этот смутный намек духовника Гоголя породил уже в наше время множество спекуляций: в бульварном сознании Гоголь стал некрофилом, гомосексуалистом, онанистом и т. д. Можно просто отмахнуться от этой грязи как от нелепицы. Но я все же хочу сослаться на того же доктора Тарасенкова - незадолго до смерти Гоголя он имел с ним обстоятельную интимную беседу о различных наклонностях Николая Васильевича, пытаясь выяснить причины его "психического заболевания". И оказалось, что все с больным "в порядке". Более того, эта беседа опровергает устоявшееся мнение о том, что Гоголь якобы вообще не имел плотских желаний по отношению к женщинам.

По моим предположениям, "было и еще. . . " о. Матвея распространяется прежде всего на "гордыню" Гоголя, выразившуюся в гигантомании, в желании переделать мир, даровать ему "новые законы", вообще потрясти, сделавшись пророком. . . Этот грех в глазах аскета и церковного максималиста, каким был о. Матвей, достаточно серьезен.

Но кроме "византийца" отца Матвея был рядом с Гоголем и другой человек митрополит Филарет, в котором воплотились другие черты нашего православия, именно посланник от Филарета и пытался "заразить аппетитом" впавшего в меланхолию Николая Васильевича.

"Граф употребил все, что возможно было для исцеления Гоголя. Призы для совещания знаменитейших московских докторов, советовался с духовными лицами, знакомыми своими и друзьями Гоголя. Тогда же он рассказал митрополиту Филарету об опасной болезни Гоголя и его упорном посте. Филарет прослезился и с горестью сообщил мысль, что на Гоголя надобно было действовать иначе; следовало убеждать его, что его спасение не в посте, а в послушании. После этого он ежедневно призывал к себе окружающих больного священников, расспрашивал их о ходе болезни и о явлениях, случающихся в ней, и о поступках больного и препоручал им сказать ему от себя (он сам был болен в это время), что он его просит непрекословно исполнять назначения врачебные во всей полноте".

А.Т. Тарасенков

Тот факт, что Николай Васильевич не последовал совету митрополита, лишний раз говорит нам о своеобразных бунтарских чертах так называемого гоголевского поста, за которым начинает смутно угадываться другой религиозный бунтарь Лев Толстой. Позднее я поясню эту мысль, а сейчас следует нам перейти к еще одному кругу раздвоений этих последних дней.

Раздвоения эти страшны тем,

что они уже "прямые", то есть начинают появляться двойники самого Николая Васильевича.

Всем известно, что в послед-

ние годы жизни Гоголя в дом Толстого на Никитской, где писатель жил, приезжают многие - начинающие и зрелые литераторы, дворяне, мещане, купцы, артисты, вдовы. . . Паломников интересует не только то, над чем Гоголь работает, но и его взгляды на жизнь, его советы, указания и распоряжения. Рубище пророка, которое примерил на себя Николай Васильевич в "Выбранных местах", все-таки прилипло к нему, несмотря на неудачу в общественном мнении нравоучительной книги.

Но параллельно с Гоголем оказы-

вается недалеко, в больнице, некий помешанный мещанин Иван Яковлевич Корейша, говорящий всякого рода чудные вещи. К нему, как и к Гоголю, ходят паломники, записывают на бумажке каждое его невразумительное слово, потом хранят эти бумажки всю жизнь. . . Удивительно, но перед смертью к нему собирается ехать сам Николай Васильевич. И вот-вот произойдет встреча двух пророков, один из которых в сумасшедшем доме, другой - в Великом посте из-за "умственного расстройства".

"В один из последующих дней он поехал на извозчике в Преображенскую больницу, подъехал к воротам, слез с санок, долго ходил взад и вперед у ворот, потом отошел от них, долгое время оставался в поле, на ветру, в снегу, стоя на одном месте, и наконец, не входя во двор, опять сел в сани и велел ехать домой. В Преображенской больнице находился один больной (Иван Яковлевич Корейша), признанный за помешанного; его весьма многие навещали, приносили ему подарки, испрашивали советов в трудных обстоятельствах Жизни, берегли его письменные замечания и проч. Некоторые радовались, если он входил с ними в разговор; другие стыдились признаться, что у него были. . . Зачем ездил Гоголь в Преображенскую больницу Бог весть. Вероятно, были с ним и другие приключения, которые остались неизвестными, как и вообще многое сокрыто из его ЖИЗНИ.

А.Т. Тарасенков

В этом же круге физических раз-

двоений есть еще одно, кажется, последнее - Гоголь видит сам себя со стороны. К этому уже добавить нечего. Невидимый драматург, завершая описание этой путаной жизни, подготавливает самый страшный аттракцион.

" Ночью с пятницы на субботу (8-9 февраля) он, изнеможенный, уснул на диване, без постели, и с ним произошло что-то необыкновенное, загадочное: проснувшись вдруг, послал он за приходским священником, объяснил ему, что он недоволен недавним причащением, а просил тотчас же опять причастить и соборовать его, потому что он видел себя мертвым, слышал какие-то голоса и теперь почитает себя уже умирающим. Священник, видя его на ногах и не заметив в нем ничего опасного, уговорил его оставить это до другого времени.

А.Т. Тарасенков

И в кульминации всей его жиз-

ни - сжигании 2-го тома "Мертвых душ" мы видим то же - Гоголь и хочет, и не хочет этого делать, приписав в конце концов уничтожение -"темному духу". Что это? В твердой ли он памяти, в ясном уме?.. Конечно, сжигание любимого детища, с которым и связывались, в основном, мечты о "великом поприще", -венец двоящихся линий гоголевских поступков и помыслов, их разрешение, перерубание гордиева узла следствий тяжелым топором самоуничтожения. . . да простит мне читатель эту риторику, может быть, не совсем подходящую к трагическому моменту.

"Ночью во вторник (с 11 на 12 февраля) он долго молился один в своей комнате. В три часа призвал своего мальчика и спросил, тепло ли в другой половине его покоев. "Свежо", - ответил тот. "Дай мне плащ, пойдем мне нужно распорядиться". И он пошел со свечой в руках, крестясь во всякой комнате, через которую проходил. Пришед, велел открыть трубу, как можно шире, чтоб никого не разбудить, и потом подать из шкафа портфель. Когда портфель был принесен, он вынул оттуда связку тетрадей, перевязанных тесемкой, положил ее в печь и зажег свечой из своих рук. Мальчик, догадавшись, упал перед ним на колени и сказал: "Барин! что это вы? Перестаньте!" - "Не твое дело, - ответил он. -Молись!" Мальчик начал плакать и просить его. Между тем огонь погасал после того, как обгорели утлы у тетрадей. Он заметил это, вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться огню, зажег опять и сел на стуле, перед огнем, ожидая, пока все сгорит и истлеет. Тогда он, перекрестясь, воротился в прежнюю свою комнату, поцеловал мальчика, лег на диван и заплакал". М.Л. Погодин

"Долго огонь не мог пробраться сквозь толстые слои бумаги, но наконец вспыхнул, и все погибло. Рассказывают, что Гоголь долго сидел неподвижно и наконец проговорил: "Негарно мы зробили, негарно, недоброе дило". Это было сказано мальчику бывшему его камердинером".

Графиня Е.В. Сальяс - А.Л. Максимовичу

"Когда почти все сгорело, он долго сидел задумавшись, потом заплакал, велел позвать графа, показал ему догорающие углы бумаг и с горестью сказал: "Вот что я сделал! Хотел было сжечь некоторые вещи, давно на то приготовленные, а сжег все! Как лукавый силен - вот он к чему меня подвинул! А я было там много дельного уяснил и изложил. Это был венец моей работы; из него могли бы все понять и то, что неясно у меня было в прежних сочинениях. . .

А я думал разослать друзьям на память по тетрадке; пусть бы делали, что хотели. Теперь все пропало". Граф, желая отстранить от него мрачную мысль о смерти, с равнодушным видом сказал: "Это хороший признак, - прежде вы сжигали все, а потом выходило еще лучше; значит, и теперь это не перед смертью".

Гоголь при этих словах стал как бы оживляться; граф продолжал: "Ведь вы можете все припомнить?" - "Да, - отвечал Гоголь, положив руку на лоб, - могу, могу; у меня все это в голове". После этого он, по-видимому, сделался покойнее, перестал плакать".

А.Т. Тарасенков

Все три приведенных куска на-

чинаются с одного и того же - непреклонного желания Николая Васильевича уничтожить рукописи, и кончаются одним и тем же - глубоким раскаянием в содеянном. . . О причинах этого сожжения написано много. Так или иначе, но все сходятся на двух версиях - боязни Гоголя того, что 2-й том "Мертвых душ" будет иметь меньший успех у публики, чем 1-й, и, конечно же, болезненное состояние Николая Васильевича.

Не смея опровергать эти версии, мы все же взглянем на точку кульминации его жизни со своей колокольни -трагическое уничтожение многолетнего труда является итогом постоянных раздвоений Николая Васильевича, под знаком которых протекало его существование и как художника, и как человека. Перечислять эти раздвоения еще раз не представляется целесообразным. Именно поэтому кульминация сама двоится - Гоголь и хочет, и не хочет уничтожения "Мертвых душ", не слушает мальчика, сам помогает огню завладеть каждой страницей рукописи, а когда становится поздно, начинает скорбеть, мучиться, более того, объявляет все уничтожение происком лукавого. . . И это уже серьезно, потому что лукавого упоминают религиозные уста.

С другой стороны, сожжение рукописей - это и попытка перевязать по новой основную линию своей жизни, избавив ее "от раздвоений". Но беда в том, что перевязывание у Гоголя происходит в то время, когда уже грянула "лавина следствий" подобная горному обвалу, все сметая со своего пути. А в печке сжигал он вместе с рукописями прежде всего свою гордыню, маску пророка, которую примерял большую часть жизни. В огне, библейском и очищающем, уничтожалась еще одна "связка" -литературы и великого поприща. Но было поздно, слишком поздно. . . С человеческой точки зрения это напоминало самоубийство при том обстоятельстве, что Гоголь не был уверен в его желательности, как и во всем другом. Перед смертью он скажет: "Если Богу будет угодно, то выживу".

Через полвека почти то же самое сделает Лев Толстой в своем Уходе, явившимся яростной и запоздалой попыткой перевязывания узлов и изменения воздаяния.

Попытки эти были, вроде бы, неудачны. Но вместе с тем ни у кого из нас нет весов, чтобы "взвесить" полное их значение и для душ людей, на них решившихся, и для судеб русской культуры в целом. Мы лишь судим с точки зрения причинноследственных связей, укладывающихся в земной "хронометраж" конкретной человеческой жизни. . . .

5. Удивительно, но после смер-

ти Николая Васильевича связи "не замолчали", а продолжали работать, нагнетая двойственности, порождая слухи и темное любопытство. После него, как после перелетной птицы, не осталось ничего - ни насиженного гнезда, ни имущества, ни денег, ни побимого детища, над которым он работал последние десять лет. Однако его похороны не сделались похожими на похороны святого, они превратились в Бедлам, как будто хоронили рок-звезду наших дней. Может быть, подспудную роль здесь сыграл момент самоумерщвления, совершенно ясный современникам. Романтическая "ненормальная" смерть включила у толпы механизмы поклонения и обожания, которые теперешнему потустороннему -Николаю Васильевичу были, конечно, совершенно не нужны.

"Стечение народа в продолжение двух дней было невероятное. Рихтер (художник), который живет возле университета, писал мне, что два дня не было проезда по Никитской улице. Он лежал в сюртуке - верно, по собственной воле - с лавровым венком на голове, который при закрытии гроба был снят и принес весьма много денег от продажи листьев сего венка. Каждый желал обогатить себя сим памятником".

Ф.И. Иордан - А.Л. Иванову

Потом "цветы с головы Го-

голя" будут находиться в альбомах многих известных людей XIX века, в частости в альбоме дочери Федора Ивановича Тютчева. Сколько же их было, этих "цветов" и не было ли среди них подделки?..

. . . А в XX веке возникнет очередная фантасмагория: при вскрытии могилы обнаружится, что Гоголь лежит на боку, что похоронили его живого. Говорят, что есть какой-т> документ, подтверждающий эту фантазию. . . Не знаю, не видел.

Но я видел другой. Он настолько чудовищен, что комментировать его я не берусь. Отмечу лишь, что байка о перевернувшемся в гробу писателе бледна и напоминает пионерскую "страшилку" по сравнению с тем, что, кажется, действительно обнаружилось в далеком 1931 году.

Я имею в виду воспоминания В.Г. Лидина, профессора Литературного института, озаглавленные "Перенесение праха Гоголя". Кусок из них я обнаружил в исследовании С.Рязанцева "Танатология - наука о смерти". Привожу этот кусок полностью:

". . . В июне 1931 года мне позвонил по телефону один из сотрудников исторического музея: "Завтра на кладбище Донского монастыря будет происходить вскрытие могилы Гоголя, - сказал он мне, - приезжайте".

Я поехал. Был теплый летний день. По привычке я захватил с собой фотоаппарат. Снимки, которые я сделал на кладбище, оказались единственными. Одновременно с могилой Гоголя вскрывали в этот день могилы Хомякова и Языкова; прах их тоже подлежал перенесению. Кладбище Данилова? монастыря упразднялось.[? Путаница Донского и Данилова монастыря в тексте В.Г.Лидина - Ю.Ар.] На территории монастыря был организован приемник для несовершеннолетних правонарушителей.

Могилу Гоголя вскрывали почти целый день. Она оказалась на значительно большей глубине, чем обычные захоронения. Начав ее раскапывать, наткнулись на кирпичный склеп необычной прочности, но замурованного отверстия в нем не обнаружили; тогда стали раскапывать в поперечном направлении с таким расчетом, чтобы раскопка приходилась на восток, и только к вечеру был обнаружен еще боковой придел склепа, через который в основной склеп и был в свое время вдвинут гроб.

Работа по вскрытию склепа затянулась. Начались уже сумерки, когда могила была наконец вскрыта. Верхние доски гроба прогнили, но боковые с сохранившейся фольгой, с металлическими углами и ручками и частично уцелевшим голубовато-лиловым позументом, были целы. Вот что представлял собой прах Гоголя: черепа в гробу не оказалось, и останки Гоголя начинались с шейных позвонков: весь остов скелета был заключен в хорошо сохранившийся сюртук табачного цвета; под сюртуком уцелело даже белье с костяными пуговицами; на ногах были башмаки, тоже полностью сохранившиеся, только дратва, соединяющая подошву с верхом, прогнила на носках и кожа несколько завернулась кверху, обнажая кости стопы. Башмаки были на очень высоких каблуках, приблизительно 4-5 сантиметров, это дает безусловное основание предполагать, что Гоголь был невысокого роста.

Когда и при каких обстоятельствах исчез череп Гоголя, остается загадкой. При начале вскрытия могилы, на малой глубине, значительно выше склепа с замурованным гробом, был обнаружен череп, но археологи признали его принадлежащим молодому человеку.

Прах Языкова и Хомякова мне удалось сфотографировать. Останков Гоголя я, к сожалению, снять не мог, так как были уже сумерки, а на следующее утро они были перевезены на кладбище Новодевичьего монастыря, где и преданы земле. Я позволил себе взять кусок сюртука Гоголя, который впоследствии искусный переплетчик вделал в футляр для первого издания "Мертвых душ". Книга в футляре с этой реликвией находится в моей библиотеке".

Итак, свидание советских писателей с прахом классика состоялось. Кроме Лидина, по легенде, там находились и другие мастера слова, причем каждый из них взял себе на память сувенир Всеволод Иванов ребро, Александр Малышкин - фольгу из гроба, а молодой комсомольский работник Аракчеев - драгоценную обувь. . .

Не хочется верить, что все это было в действительности. Но мне достаточно жизни Гоголя. И то, что слухи после его мученической кончины продолжают жить, не вызывает особого удивления.

Те раздвоения, который заложил Николай Васильевич при своей жизни, еще не скоро отпустят его прах.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПЕРВОЕ ПОЯВЛЕНИЕ ГОСПОДИНА А.

"...В течение этого дня мы еще взяли одного генерала, множество обозов и до 700 пленных, но гвардия Наполеона прошла посреди толпы казаков наших, как стопушечный корабль перед рыбачьими лодками".

Вначале февраля 1801 года дверь в каземат Петропавловской крепости отворилась, и томящийся там без суда и следствия казачий атаман Матвей Иванович Платов услышал, что государь Павел Петрович требует его немедленно к себе.

На аудиенции государь, нервно ходивший из угла в угол, отрывисто спросил: "Дорогу на Индию знаешь?" "Знаю", - соврал Платов, хотя не знал не только "дороги", но и само название "Индия" слышал, может быть, второй раз в жизни. "Ну и иди туда!" - вскричал Павел I, давая понять, что разговор закончен.

В тот же день Платов был назначен командующим одним из четырех эшелонов Войска Донского, которое почти в полном составе 27 февраля 1801 года отправилось в Великий поход. Дипломаты и шпионы донесли министру иностранных дел Англии Уильяму Питту, что казаки в количестве 22 тысяч 500 человек "куда-то пошли", но зачем и куда, никто не знал. Движение славного воинства в сторону Индии по дороге, которую "знал" Платов, продолжалось, по-видимому, до 11 марта 1801 года, когда инициатор похода государь Павел Петрович был благополучно пришиблен в своем дворце теми, кому идея завоевания Индии показалась преждевременной. При английском дворе восприняли эту новость с облегчением, однако в далеком Париже закричал от ужаса один человек, внешне совершенно невзрачный, щуплый, низкорослый и стал рвать на себе еще пышные тогда волосы.

Этот человек был "сердечным другом" покойного государя Павла I, другом России, сказавшим русскому послу в Париже: "Ваш император и я будут править всем миром". Звали "сердечного друга" Наполеон Бонапарт.

Дружба эта нагрянула внезапно, как летняя гроза. Они очень подходили друг другу: небольшие, с животиками, похожие на двух шалопаев из какой-нибудь детской сказки. Я представляю, как они ходят, обнявшись, по коридорам дворца, рассматривают мировую карту, и Бонапарт угощает Павла Петровича конфетами. . . Впрочем, это досужие вымыслы. Обнявшись они не ходили, но дружба определенно "завязалась", и к каким последствиям она могла привести, Бог весть. . . Одни, догадываясь об этих последствиях, дрожали, другие азартно потирали руки. При русском дворе гораздо больше было тех, кто к неожиданному сближению с "заклятым врагом" отнесся как к очередной придури полубезумного Павла. Что бы сказал на это, например, жгучий, как горчица, Суворов, который, узнав о походе Бонапарта в Италию, вскричал: "Нужно остановить молодца!", и состоялась вскорости срочная экспедиция, направленная на спасение Итальянских королевств. Впрочем, и Павел в те годы относился к молодому французскому генералу-"выскочке" более чем прохладно, а Суворову было обидно вдвойне: какой-то щенок, юнец совершает такие военные подвиги, о каких старику нельзя помыслить и в сладкой неге. . .

Конец XVIII века вообще прошел под знаком соперничества двух мастеров войны: старика Суворова и наглеца Бонапарта, так, во всяком случае, казалось самому Суворову. У нашего национального героя были наметки вселенские - он не только хотел отбить итальянские королевства у длинноволосого юнца (а Бонапарт носил тогда битловскую шевелюру), но и перенести бои на улицы республиканского Парижа. Однако этой сладкой мечте все время что-то мешало. Например, Екатерина Великая не вовремя умерла, и сорвалось вторжение в якобинскую Францию, а Александр Васильевич уже собирал войско, и, казалось, настает его звездный час. . . Но Бог призвал императрицу на суд, мечта Суворова оказалась неосуществленной, и армия вновь была отодвинута во глубь границ России. Наконец, 9 апреля 1796 года грянул гром мало того, что Бонапарт напал на Италию, разгромив перед этим австрийскую армию, он еще провел свои войска по так называемому Альпийскому карнизу - приморской горной гряде Альпийских гор, считавшейся совершенно неприступной. Суворов взревновал чрезвычайно. Пользуясь тем, что Бонапарт, завоевав Италию, тут же исчез в песках Египта, Россия напала на французов, лишенных своего главнокомандующего. В ходе этой кампании Суворов и повторил по-своему подвиг Бонапарта, что запечатлел на известном полотне Суриков.

Отвоевав часть итальянских территорий, наш национальный герой намеревался двинуться на Париж, но тут великая затея сорвалась во второй раз. Павел I, внезапно чего-то испугавшись, отменил поход. Этого Суворов вынести не мог и вскорости умер. Умер и Павел. До конца своих дней Наполеон считал, что заговор против Павла Петровича организовали именно англичане, заставив, тем самым, мировую историю идти в выгодном для них, англичан, направлении. . .

Об инициаторе похода на Индию, уже снаряжавшим свой флот на соединение с Донским Войском, об Наполеоне Бонапарте и пойдет у нас речь.

1. Обычно, когда мы начинаем рассуждать о "сверхчеловеке" Фридриха Ницше, то нам кажется, что Ницше писал о будущем, о нашем веке, прозревая в его глубинах фигуры ти-та Гитлера и Сталина и все, что с ними связано. Но мне дается, что образ "белокурой бестии", вольно или невольно для его автора, имеет ретроспективный характер. Такое оке "было" до Ницше. Причем "было" в масштабах, намного превышающих фантазии немецкого философа.

Ницше сознательно или бессознательно описал того исполина, кто "благополучно" скончался на острове св. шены в ночь на 5 мая 1821 года, оставив в человечестве шстолько глубокий след, что до сих пор тираны века нынешнего кажутся по сравнению с ним лишь бледными копиями. Гитлеру, например, не поклонялись гуманитарные авторитеты. С Бонапартом же произошла совсем другая история. Гете любил его и добивался с ним встречи. А добившись, услышал несколько лестных слов о "Вертере", которым Наполеон зачитывался в юности и которому "следовал". Однако французский император заметил, что финал книги стоит переписать, - Вертер должен не кончать с собой, преодолеть самоубийство в самом себе, а преодолевший самоубийство может завоевать весь мир. . . Гете совету императора не внял, "Вертера" не переписал, но Бонапарт, конечно, же заметен в "Фаусте", в порывах героя добраться до конечных тайн бытия. . .

Гегель называл Наполеона воплощением "мирового духа", двигателем всемирной истории. Немцев Бонапарт не любил, впрочем, как и итальянцев. Больше всего досталось философу Канту, по поводу которого повелитель Европы заметил: "Шарлатан, как и любой немец". Наполеон не любил почти никого. Нерелигиозный, последовательно и глубоко аморальный, холодный, загнавший бурный темперамент корсиканца глубоко во внутрь, обладавший прекрасной памятью и специфически глубоким утилитарно-практическим умом, он презирал одинаково всех кроме своих солдат, делавших на полях брани невозможное, и своего невидимого "гения", звавшего Бонапарта в такие дали, которые нельзя было осмыслить любому человеку девятнадцатого, да и нынешнего века тоже. Сам Наполеон, кажется, не мог понять цели собственной деятельности до последних дней. Но, говоря Гете о Вертере, он, конечно же, говорил о себе: это он преодолел самоубийство в своей душе, это он сам "переписал" собственную жизнь в соответствии с законами, которые сам для себя создал. Вернее, ему казалось, что дело обстоит именно так. . .

Чрезвычайно трудно рассуждать о столь гигантской и странной фигуре. О ней написаны сотни исследований, романов и стихов, но никто не осмелился задаться вопросами: для чего, зачем и откуда? Откуда взялся вдруг на земле исполин, зачем, собственно говоря, он затеял свои "великие походы", зачем повел армию, например, в пески Африки? И почему смерть подобного тирана оплакивали в с е : и его друзья - узкий круг приближенных на острове св. Елены, и враги-англичане, заточившие его сюда после битвы при Ватерлоо, и даже сама природа. В ночь его смерти возник вдруг в океане ураган, шторм и ветер, срывающий крыши с домов и валивший вековые деревья.

Даже выдающиеся умы прошлого останавливались перед этой фигурой в некотором недоумении. Уж сколько русская литература тревожила это темное имя, но ни у Жуковского, ни у Лермонтова, ни у Тютчева вы не найдете ничего серьезного, в большинстве случаев - лирические переживания, в меньшинстве - некий политическофилософский анализ вроде тютчевского, что, мол, Наполеон был сыном "матери ужасной" - революции, вступил с нею з бой, но не одолел, так как в груди его билась та же самая революция. . .

Показателен здесь опыт Толстого. В "Войне и мире" вы не встретите анализа наполеоновских войн, да и может ли он быть в художественном произведении, ведь подобные события дробятся на ряд аспектов: военных, политических, социальных, личных. . . Лев Николаевич лишь подчеркивает доминанту в личности Наполеона - его беспощадный аморализм, выражавшийся то в позерстве на поле Аустерлица, то в факте "двоеженства" (по мнению Толстого), то в дрожании ляжки, вернее, в том шуме, который поднимают окружающие касательно этого "пророческого" дрожания. Но что за этим? Толстой прозревает возможную метафизику, стоявшую за необъяснимыми мировыми событиями. В объяснении их он прибегает к принципу действия и противодействия, разлитому в природе: в связи с этим принципом сначала одни народы и армии движутся с Запада на Восток (армия Бонапарта), а затем им отвечают тем же - другие народы и армии столь же неотвратимо движутся с Востока на Запад (армия европейской антифранцузской коалиции, возглавляемой Россией и Австрией).

Интересно, что даже такой провидец и мистик, как Даниил Андреев, не удостаивает Наполеона серьезным разговором. Автор "Розы мира" лишь замечает, что узурпатор родился на географической периферии - острове Корсика и был, следовательно, чрезвычайно далек от истинных истересов французского "сверхнарода". Это полумолчание настораживает и задает множество вопросов.

Наиболее определенно о Бонапарте высказался Гоголь устами своих чиновников, которые определили Чичикова как Наполеона, а Наполеона как Антихриста, сидящего на цели у англичан. Но как мы увидим в дальнейшем, подобная "догадка" - лишь искаженная цитата из документа, существовавшего задолго до "Мертвых душ".

Я, конечно, не дерзаю стяжать себе лавры главного толкователя этой фигуры. Думаю также, что о метафизических причинах, породивших ее, мы будем говорить предположительно и вскользь, поскольку они недоказуемы, - область эта более чем зыбкая. Как и в прошлых своих размышлениях, мы, в основном, остановимся на композиции жизни этого фантастического человека, на причинно-следственных связях, которые, казалось бы, возвысили эту фигуру до небес, а потом, столь же "необъяснимо", раздавили ее, как жалкого комара. Это не будет лишь системное повторение теории, впервые опробованной на фактах жизни Александра Сергеевича Пушкина. Потому что здесь вдруг объявится новое звено, требующее специального разговора, так как были в жизни Наполеона события, никак не укладывающиеся в теорию причинно-следственных связей.

С чего нам начать, подступаясь к необозримой теме, веренице событий, перевернувших жизнь целому поколению людей? Нужно каким-то образом сгруппировать их, то есть поместить события вокруг неких стержней, и, наверное первым, сразу бросающимся в глаза стержнем будет с л у ч а й. Большую часть жизни Бонапарту чрезвычайно везло; меньшую, финальную часть - откровенно не везло. В уже упоминавшуюся мною итальянскую кампанию апреля-мая 1796 года он, например, одержал шесть военных побед в шесть дней, разгромив не только хилые армии итальянских королевств, но и наголову разбив армию австрийскую, самую могущественную в Европе.

Пример с л у ч а я, кото-

рый берег Наполеона, - сражение под местечком Лоди, происшедшее 10 мая 1796 года. Самый страшный бой разыгрался у местного моста, по которому били картечью 20 австрийских орудий, сметая все живое. Небольшая группа французских гренадеров вошла на этот мертвый мост, и впереди всех шел "маленький капрал" Бонапарт (эта кличка прилипла к нему на всю жизнь). Гремели залпы, свистела картечь и падали солдаты, шедшие рядом. А Наполеон все шел и шел, пули как бы пролетали сквозь него, не раня и не задевая. Австрийцы были загипнотизированы этим чудом и убежали, побросав орудия.

Другой с л у ч а й, сберегший нашего героя, произошел два года спустя, в 1798 году, когда "маленький капрал" затеял свой грандиозный и не совсем удавшийся поход в Африку, а именно, поплыл в Александрию и Египет на своем отсталом, по сравнению с английским, флоте, взяв по пути, фактически без боя, остров Мальту. Мальта тогда принадлежала Мальтийским рыцарям, членом ордена которых был русский государь Павел Петрович. Английская эскадра под командованием Нельсона стерегла Наполеона у Гибралтара - перед экспедицией Бонапарт умело распространил слух, что собирается обогнуть Испанию и высадиться в Ирландии.

Услышав про завоевание Мальты, Нельсон сообразил, что Наполеон на самом деле спешит в Египет. На всех парусах англичане поплыли к Африке, чтобы не допустить высадки пришельцев на берег и потопить их в морском бою. Так и д о л ж н о было произойти. Как признают историки, шансов выиграть морской бой против Нельсона у французов не было никаких. Но произошло нечто странное. Боясь, что опоздал, Нельсон доплыл до Египта, высадился в Александрии и стал спрашивать всех и каждого, не видели ли они французских войск. Никто ничего не видел. Нельсон с облегчением вздохнул, отметив про себя, что Бонапарт обманул его вторично, вместо Египта отправившись, по-видимому, в Константинополь. . . Туда и бросился на всех парусах английский герой со своим флотом. На самом же деле случилось следующее: Наполеон просто замешкался в пути и вместо того, чтобы опередить Нельсона, опоздал ровно на 48 часов. Сыграло свою роль и то обстоятельство, что английский флот был намного быстроходнее и совершеннее французского. . .

Во второй половине жизни "маленького капрала" мы найдем также множество случайностей, которые, на этот раз, будут работать против него. Среди них - простуды и недомогания, мешавшие руководству важнейшими сражениями. Или совершенно необъяснимое для самого Бонапарта решение остаться в Москве после победы французов при Бородино (то, что это сражение было в военном отношении победой французов, не вызывает сомнений: на Бородинском поле Россия потеряла п о л о в и н у своей армии). Наполеон совершенно отчетливо понимал тогда, что преследование армии Кутузова, пусть и на пределе возможного, обернется для нее полным истреблением. Но почему-то этого не сделал, осел в Москве, пустой и разграбленной, меланхолично наблюдая, как "диверсанты графа Ростопчина" потихоньку сжигают город.

В этих далеких друг от друга событиях мы находим первое "странное сближение", первую рифму: случайность хранит Бонапарта большую часть его военной карьеры, но во второй половине начинает изменять ему, отворачиваться сначала "по пустякам", а потом уже и по-крупному. Об этом подробно мы поговорим ниже.

Вторую структурную группу явлений и событий из жизни нашего героя мы можем сформировать вокруг войны и военной стратегии. Если смотреть на нее неискушенным взглядом, то она покажется удивительной: против кого, собственно, воевал "маленький капрал"? Масштабы его действий настолько пугающе-грандиозны, что даже гений Толстого объясняет их, вопервых, гордыней, во-вторых, неким небесным промыслом, заставившим народы, изнемогая в боях, идти сначала с Запада на Восток, а потом - в обратную сторону. Сам Бонапарт перед смертью так ответил на вопрос, против кого он сражался: "Эта роковая война с Россией, в которую я был вовлечен по недоразумению, эта ужасающая суровость стихии, поглотившей целую армию. . . и затем вся вселенная, поднявшаяся против меня! Не чудо ли, что я мог еще так долго сопротивляться и что не раз конечная победа в этой борьбе склонялась на мою сторону?"?[?Здесь и далее я цитирую по исследованию академика Е.В.Тарле "Наполеон"]

Итак, его противником, по признанию умирающего, была "вся вселенная". И силой, которая его одолела, были "недоразумение" и случай. . .

Но оставим пока метафизические дебри. В военном Бонапарт принадлежал к тем полководцам, которые лучше умеют наступать, чем обороняться, первыми ищут драки, ввязываются в нее часто без "разумных обоснований" и таким образом по беждают. Наскоком, штурмом. Таким он был и в детстве - маленький и внешне слабый, он первый бросался в драку, не брезгуя никакими средствауш - кусался, царапался, когда было нужно, и противник был деморализован еще до того, как физически уступал низкорослому драчуну. Вот что пишет сам Бонапарт по этому поводу: "Я был склонен к ссорам и дракам, я никого не боялся. Одного я бил, другого царапал, и все меня боялись. Больше всего приходилось от меня терпеть моему брату Жозефу. Я его бил и кусал. И его же за это бранили, так как бывало еще до того, как он придет в себя от плача, я уже нажалуюсь матери. Мое коварство приносило мне пользу, так как иначе мама Летицпя наказала бы меня за мою драчливость, она никогда не потерпела бы моих нападений!"

Мы можем назвать Бонапарта гением наступления. И, с известными оговорками, посредственностью отступления.

Стратегия его состояла в том, чтобы решать задачи обороны сначала революционной, а потом имперской Франции исключительно посредством н а с т у п л е н и я . Кажется, первым из полководцев он понял значение артиллерии, которая была сердцевиной многих его военных операций. Везде, где Наполеон проявлял инициативу и где противник не проявлял желания уклониться от битвы, там французские знамена ожидал триумф: итальянская кампания, египетская кампания, Маренго. Аустерлиц. . . Но там, где инициатива вдруг покидала Бонапарта, или там, где противник уходил от лобового столкновения, плоды боев бывали двусмысленными:

Бородино, Березина, Ватерлоо.

Здесь мы находим очередную рифму: умеющий только наступать обязательно отступит и будет остаток жизни проводить в изнуряющем оборонительном бою против "всей вселенной". Гений наступления, например, в Русскую кампанию вдруг выберет для бегства разграбленную им же самим Смоленскую дорогу, хотя существовал и другой путь для исхода, - этой "близорукости" поразился в свое время Лев Толстой.

Кстати, здесь следует заметить, что в нашем веке стратегия Наполеона - решать задачи обороны посредством наступления сказалась в действиях двух неслабых тиранов, Гитлера и Сталина, которые, безусловно, интересовались наполеоновскими войнами. Одинаковость стратегии обоих выразилась в действиях перед второй мировой войной и в ее начале: Гитлер решал задачи обороны Третьего рейха путем нападения на соседей. И Сталин намеревался сделать то же, напав на фашистскую Германию первым. (Не развитие оборонительных объектов, а, наоборот, развитие наступательных вооружений перед войной. Плакат "Родина-мать зовет!" и песня "Вставай, страна огромная. . . " были изготовлены д о военных действий с фашистской Германией.)?[?См. книгу В.Суворова "Ледокол"]

Но Гитлер сорвал "наполеоновский" замысел Сталина, напав первым, то есть сделав так, как делал до него Наполеон Бонапарт.

Наконец, еще одно структурное образование - беспощадный и последовательный а м о р а л и з м самого Наполеона. В новейшей мировой истории это был первый человек, применивший массовые расстрелы пленных и геноцид. Этими действиями особенно была "прославлена" Египетская кампания.

4 марта 1799 года французские войска осадили город Яффу и, ворвавшись в него, истребили практически всё население. Четыре тысячи турецких солдат заперлись в небольшой крепости. Им была обещана жизни, если они капитулируют. После недолгого размышления солдаты решили сдаться на милость победителей. Бонапарт был в бешенстве. "Чем я буду их кормить, где у меня припасы?!" - кричал он. Проблема недостатка припасов была решена более чем просто: четыре тысяча пленных были выведены на берег моря и расстреляны.

В июне 1799 года и дельте Нила состаялось решающее сражение, приведшее к полному разгрому турецкой армии: 15 тысяч турок были перебиты на месте. На закате своей жизни Наполеон напишет: "Эта битва - одна из прекраснейших, какие я только видел, - от всей высадившейся неприятельской армии не спасся ни один человек".

Наполеон узаконил мародерство - во всех его военных кампаниях действовал лозунг: "Война должна сама себя кормить". Был ли он верующим? Ничуть. Во всяком случае, земную церковь он не ставил ни в грош. Во время Итальянской войны он изрубил в капусту войска папы Пия VII. Правда, венчал его на царство Пий VII, специально приглашенный для этого в Париж. Но во время торжественной церемонии Наполеон вдруг вырвал из его рук корону и собственноручно возложил ее на свою голову.

От убийства молодого герцога Энгиенского, заподозренного без оснований в покушении на жизнь Бонапарта, содрогнулось все европейское общество. А вот известные сентенции нашего героя, воплотившие военный и жизненный опыт: "Большие батальоны всегда правы", "Если вы попадете в незнакомый город, то внимательно осмотрите его - может быть, вам придется когда-нибудь его штурмовать", "Главный принцип государственного управления - не давать людям состариться", "Пишите коротко и неясно" (это о законах). И еще одно: "Попы все-таки лучше, чем шарлатаны вроде Калиостро и Канта". Этот список можно продолжить, но лучше этого не делать, так как наша работа станет необъятной. Тем более что подобные сентенции можно почерпнуть из любого исторического труда, посвященного Бонапарту.

Неприятный холодок пробегает по спине, когда встречаешься с таким последовательным и беспощадным аморализмом. Но на него находится своя рифма: в конце жизни Наполеона столь же "последовательно" предают ближайшие друзья и сподвижники - Талейран, Фуше, Мюрат, Груши и многие другие.

А вот еще одна пара рифмующихся

"обстоятельств": разомкнутые пространства военных кампаний (от песков Египта до снегов России) и суженное тесное пространство островов Эльбы и св.Елены на закате дней. . .

И, конечно, мы не можем пройти мимо еще одного структурного образования - болезни. Здесь все особенно страшно. Во-первых, эпилепсия. Вообразить себе человека, страдавшего падучей, но большую часть жизни проведшего в седле, в походах, тщательно скрывавшего свой недуг от армии и покрывшего вместе с ней расстояния в тысячи километров. . . тут никакого воображения не хватит! Любой вымысел покажется рядом с этим пошлым анекдотом. Одно слово - сверхчеловек,и этим все сказано.

К падучей примыкает и потомственный рак в семье: отец Бонапарта умирает от рака в сорок лет. Эта же болезнь настигнет самого Наполеона на острове св. Елены, и он произнесет свои замечательные слова: "Рак - это Ватерлоо, загнанное во внутрь". Страдания его перед смертью не поддаются описанию - медицина того времени еще не знала эффективных обезболивающих средств, какие знает сейчас. Наполеон не стонал, а лишь метался по залам дома, в который был заточен. . .

И еще одно. По некоторым данным (исследования были проведены в середине нашего века) во время Египетской кампании Бонапарт подцепил какой-то странный вирус. Этот вирус еще спал в нем, когда его войска стреляли из пушек по морде тысячелетнего сфинкса, но пробудился вдруг под Бородино, прикинувшись насморком, пробудился под Ватерлоо. . . Толстой иронизировал над этими "простудами", доказывая, что они нисколько не могли повлиять на способности Наполеона руководить сражением. Может быть, и так. Но, исходя из почти патологической болезненности нашего героя, мы можем сделать вывод о том, что страх смерти жил в нем постоянно.

Этот страх и гнал его по просторам и весям всего мира.

2. Но болезнь, аморализм, военная

стратегия. . . - это все категории человеческие. Чтобы вывести из них "драматургию жизни", не нужно, конечно, трогать зловещую тень вообще, достаточно с нас людей, например, Пушкина и Гоголя, пусть и великих. . .

Сложность анализа причинно-следственных связей у Наполеона состоит только в с л у ч а е, а, вернее, в том пространстве т е м н о г о ч уд а, в котором находился этот человек большую и лучшую часть жизни. Здесь, кажется, не может быть никаких объяснений. От одного допущения того, что кто-то хочет проникнуть в тайну случая, шевелятся волосы на голове. Одна лишь попытка осмысления случайности, кажется, будит вокруг нас инфернальных чудищ, до того мирно уснувших или делавших вид, что спят. . . Но не будем запугивать себя и других романтическими химерами. Попробуем потихоньку подступиться к этой г л а в н о й составляющей судьбы Наполеона.

В жизни некоторых из нас (избранных, особых) происходит иногда то, что зовется чудом. Скачет, например, лютый гонитель христиан в Дамаск, но в пустыне с ним происходит нечто непредвиденное: ему является сам Спаситель в своей Славе. . . Гонитель от изумления падает с лошади и поднимается с земли другим человеком - апостолом Павлом, основоположником церкви как социального организма. В драматургии подобная перипетия называется обращением. С Наполеоном же мы, скорее, наблюдаем подобную перипетию навыворот: чудо, служащее императору становится для него обыденностью. А не чудо постепенно начинает его удивлять. Пространство случая сопровождает его постоянно, Бонапарт свыкается с ним, для него это обыденность.

По свидетельству историков, весь 1813 год Наполеон, отступая под натиском войск Европейской коалиции, ищет смерти на поле боя. Это проявляется, прежде всего, в том. что он начинает рисковать своей жизнью без всякой на то необходимости. Если в битве за мост города Лоди этот суперриск был оправдан (помните, картечь, пролетевшую с к в о з ь Бонапарта?), то в 13-м году Наполеон подставляет себя под пули "просто так", без стратегической выгоды, даже и ущерб для нее.

В битве под Герлицем 22 мая 1813 года он пошел в прорыв и заставил русские и прусские войска отступать. Когда стало видно, что контратака закончится удачей для французов, маршал Дюрок печально сказал Коленкуру:"Друг мой, наблюдаете ли вы за императором? Вот он теперь одерживает победы после неудач, а неудачи - случай воспользоваться уроком после несчастья. Но вы видите, он не изменился. Он ненасытно ищет битв. Конец всего этого не может быть счастливым".

После этого происходит следующее: в дерево, возле которого стоит Наполеон, попадает русское ядро. Казалось бы, император должен погибнуть. Во всяком случае, ранение неминуемо. Ничуть не бывало - ядро отскакивает от дерева и попадает в философствующего Дюрока. Тот, как истинный солдат, успевает сказать императору перед смертью, что желает ему победы. "Прощай, - отвечает Наполеон. - Может быть, мы скоро увидимся". Дюрок умирает. . . Бонапарт в глубокой задумчивости садится на пень, который остался после попадания в дерево снаряда, и сидит в центре обстрела до конца битвы. Ядра и пули, как в бое при Лоди, пролетают как бы сквозь него. На нем не остается ни царапины - это еще один пример случая или чуда, который исправно служит этому сверхчеловеку.

Но есть примеры более поразительные. После исхода из Москвы император просит у походного врача Ювана яду на случай неожиданного пленения. Яд, до того опробованный на животных, Бонапарту дается. . . В 1814 году, после первого своего отречения от престола, Наполеон пытается покончить с собой, выпив подаренный ему яд. Но остается жить - смертельная отрава загадочным образом не действует.

Эти примеры можно множить. Почему, собственно, Наполеона не взяли в плен при его отступлении из России, ведь возможностей для этого было предостаточно? Вразумительного ответа не может дать никто. Предоставим слово одному из легендарных участников тех событий, поэту и партизану Денису Давыдову:

"Наконец подошла старая гвардия, посреди коей находился и сам Наполеон. . . Мы вскочили на коней и снова явились у большой дороги. Неприятель, увидев шумные толпы наши, взял ружье под курок и гордо продолжал путь, не прибавляя шагу. Сколько ни покушались мы оторвать хоть одного рядового от этих сомкнутых колонн, но они, как гранитные, пренебрегая всеми усилиями нашими, оставались невредимы; я никогда не забуду свободную поступь и грозную осанку сих всеми родами смерти испытанных воинов. Осененные высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, белых ремнях, с красными султанами и эполетами, они казались маковым цветом среди снежного поля. . . Все наши азиатские атаки не оказывали никакого действия против сомкнутого европейского строя. . . колонны двигались одна за другой, отгоняя нас ружейными выстрелами и издеваясь над нашим вокруг них бесполезным наездничеством. В течение этого дня мы еще взяли одного генерала, множество обозов и до 700 пленных, но гвардия Наполеона прошла посреди толпы казаков наших, как стопушечный корабль перед рыбачьими лодками".

Вот так и происходило на самом деле это "бегство", знакомое нам с юности по батальным кинополотнам, живописующим разрушения в армии врага. . . Описание Давыдова поражает скрытым преклонением перед Бонапартом. Создается впечатление, что предмет описания - не люди, а какое-то мистическое небесное воинство, совершенно неуязвимое и прекрасное. Русским никогда не надо было занимать смелости, и сказать, что пленению Бонапарта помешал недостаток решимости, это значит ничего не сказать. Кстати, здесь, на заснеженных пространствах французского Исхода, мы снова встречаемся с одной из наших сюжетных линий - с казачьим атаманом Матвеем Ивановичем Платовым, с которого начали тему Наполеона. В бое при Городпе у Матвея Ивановича, уже мистически повязанного с императором (помните историю с внезапным освобождением из Петропавловской крепости?), была возможность взять Бонапарта в плен. Казаки с пиками наперевес налетели на Наполеона, когда тот осматривал позиции, но подоспевшие поляки отбили императора. И те, кто участвовал в потасовке, потом всю жизнь вспоминали холодную отрешенную улыбку императора, оказавшегося и центре сражения за его жизнь и свободу. . .

Русская православная церковь, несмотря на свою "косность", чуть ли не первой угадала метафизический источник, делающий Бонапарта неуязвимым. Все мы помним подсчеты Пьера Безухова цифровых значений имени Наполеон. Однако наша церковь сделала это до него, вернее, до Толстого, который описал мистические размышления Пьера в "Войне и мире". В послании Священного Синода 1807 года (задолго до французского вторжения в Россию) было сказано, что Наполеон есть предтеча Антихриста, что он - исконный враг веры Христовой, создатель еврейского синедриона, что он в свое время отрекся от христианства и предался Магомету, что войну с Россией (имеется в виду наступление на Пруссию и Австрию, которых Россия поддерживала) он ведет с прямой и главной целью разрушить православную церковь. . .

Это послание читалось с амвона во всех церквях России. Казалось бы, в нем, что ни слово, то натяжка. Магомету Бонапарт не предавался, а, наоборот, рубил слуг Магомета, как мог. Совершенно туманно обстоит дело и с "еврейским синедрионом", известно лишь обращение Наполеона к французским евреям с просьбой о поддержке. Но метафизическое предположение, сделанное в послании, конечно же, поразительно. После него понимаешь, что гоголевские чиновники, утверждавшие, что Наполеон - антихрист, сидящий на цепи у англичан, говорили это не от себя, а занимались цитированием полузабытого документа.

Но главное было "схвачено" - возможная природа стоявших за Наполеоном сил, проявлявших себя в случае, который почти всегда верно служил императору. Естественно, что о подобных "силах" нет возможности говорить подробно и квалифицированно. Укажем только, что случай подталкивал Наполеона к войне даже тогда, когда "маленький капрал" хотел ее избежать. С одной стороны, во многом из-за внезапной смерти Павла возникло противостояние с Россией. С другой стороны, благодаря этой смерти был сорван "Индийский поход". 13 сентября 1806 года неожиданно умер британский премьер-министр Фоке, который желал мира с Наполеоном. Эта "случайность" привела к уже хронической конфронтации с Британией, так как последующие премьер-министры были непримиримы к Бонапарту.

Рассуждая о случае, мы можем указать также на его отдельные "сбои" в период зенита мощи Наполеона, которые потом, при закате императора, превратятся в некий снежный ком. О возможных причинах подобных "сбоев" мы поговорим позднее, а сейчас укажем на некоторые из них.

В 1804 году в Булонском лесу был построен огромный лагерь, готовивший десант на Британские острова. Бонапарт говорил тогда: "Мне надобно лишь три туманных дня, чтобы высадиться на Альбионе". И это была не пустая фраза. Император свои слова ценил очень дорого и никогда ими не разбрасывался. Но "трех туманных дней" на протяжении нескольких месяцев так и не выдалось. Обострение ситуации в Центральной Европе заставило Наполеона в конце концов отказаться от грандиозной затеи, и вместе с войском уйти из Булонского леса на Восток, поближе к границам России.

Это была одна из немногих "подножек" со стороны случая в те годы. Но во время Русской кампании "подножки" участились. В конце июля 1812 года, когда французы были под Витебском, вдруг настала дикая, почти тропическая, жара, от которой в некоторых эскадронах пало около половины лошадей. Ветераны наполеоновских войн могли сравнить наступивший зной лишь с жарой в Египте и Сирии. . . Во время пребывания Наполеона в Москве вдруг откуда ни возьмись явившийся сильнейший ветер разнес в считанные часы огонь по всему деревянному городу. Если бы не этот суховей, то никакие диверсанты от Ростопчина (как считал Бонапарт) не смогли бы организовать этот апокалипсический пожар, поразивший императора в самое сердце. ("Скифы! Скифы!.." - повторял он в отчаянии.) Наконец, со второй половины октября ударили страшные морозы, против которых не находилось средств и которые заставили возвращаться Наполеона обратно в Европу по разграбленной им же самим Смоленской дороге.

С точки зрения причинно-следственной связи говорить об этих "случайностях" не приходится, в них зримо присутствует лишь инфернальный момент, загадочная игра запредельных сил.

Если мы приглядимся к военной стратегии Наполеона, стратегии наступления изза нужд о б о р о н ы , то и во многих боях, лихих прорывах и отчаянных штурмах заметим тот же инфернальный момент, ни в какие доктрины не укладывающийся. В кампании 1806 года к крепости Кюстрии подошли четыре роты французских пехотинцев без артиллерии. Крепость была вооружена "до зубов" и готова к длительной обороне. Кто-то посоветовал французскому командиру приступить хотя бы для вида к осадным работам. Командир отмахнулся и потребовал зычным голосом сдачи и капитуляции крепости. И крепость тут же сдалась - с четырехтысячным гарнизоном, артиллерией и громадным складом провианта. Если бы она оборонялась и открыла огонь из пушек по фактически невооруженным французам, то разнесла бы их в клочья.

В крепости Магдебурге засел уже гарнизон в 22 тысячи человек. Маршал Ней, подходя к ней, тоже не потрудился позаботиться об артиллерии, а взял только три легкие мортиры. Он приказал прусскому генералу Клейсту капитулировать. Тот отказался. Тогда Ней выстрелил в воздух из своей мортиры. И ворота крепости тотчас же отворились. . . Так сражалась против французов доблестная Пруссия в 1806 году.

Можно, конечно, сказать, что "смелость города берет". А можно, перефразируя Даниила Андреева, заметить, что морок е г о имени был настолько велик, что никто даже не помышлял о сопротивлении. Так Андреев написал о Сталине. Мы же применим это выражение к Бонапарту.

Но, справедливости ради, нужно отметить, что все-таки нашлись в Европе два народа, на которых "морок имени" или не действовал совсем, или действовал вопреки "мороку" прусскому - то есть, заставлял сражаться до последней капли крови. Это, конечно, народ испанский и народ русский.

В 1808 году у Наполеона вышла первая "маленькая осечка". Виноваты в ней были испанские крестьяне, которые развязали так называемую "крестьянскую войну" против всяких правил и логики, не считаясь ни с "мороком имени", ни со своей обреченностью.

. . . Французские солдаты входят в маленькую испанскую деревню, останавливаются в бедном доме. Хозяйка приглашает их к накрытому столу. Солдаты, опасаясь того, что еда отравлена, просят хозяйку отведать кушанья первой. Она охотно это делает, ест сама и угощает своих маленьких детей. Французы присаживаются к столу, начинается ужин. . . Сначала умирают мать и дети, потом - солдаты. . .

Этот сюжет стал бродячим, перекочевав через сто с лишним лет в наши "боевые киносборники", выходившие в годы второй мировой войны. Но прототип его в войне французов с испанцами. Наполеон был в бешенстве и ничего не понимал, называл испанских крестьян "оборванцами", против которых невозможно сражаться "культурному" народу. . . В России же происходило нечто совсем дикое: русские крестьяне пели и танцевали, когда их забривали в солдаты на войну против Наполеона. Источник этого ликования - не только в патриотизме, всегда нам свойственном в тяжелую минуту. Но и в чувстве мистическом. В религиозном понимании причин, выдвинувших на Россию "маленького капрала". Эти причины грубо и плоско были обрисованы в Послании Священного Синода, безусловно, крестьянам известном.

Русская кампания интересна еще и тем, что в ней находится двойник самому Наполеону, только это двойник навыворот, двойник с противоположным знаком. Мы назвали Бонапарта "гением наступления", указывая, что в наступлении, которому подчинялась его военная стратегия, он был неукротим. Но в русском лагере оказывается также гений, только на этот раз гений о т с т у п л е н и я. Имя его известно нам со школьной скамьи. Сам Наполеон называл его "хитрым скифским вождем". Речь идет, конечно же, о Кутузове. Казалось бы, Бонапарт бил его всегда. Даже когда бежал из России, то просочился как бы "сквозь пальцы" русского войска, не позволив себя взять в плен. Однако до конца жизни сохранил к Кутузову подобие уважения, как и вообще к русскому солдату. Обнаружить такое в человеке, который никого не уважал кроме себя самого, - штука серьезная.

Кутузов как полководец был довольно странен. Создавалось впечатление, что он вообще не любил воевать ни под каким видом. Все его силы, и не только в русскую кампанию, а еще со времен Аустерлица были направлены на то, чтобы избежать лобового столкновения с войском "маленького капрала" увести своих людей куданибудь подальше и побыстрее, если понадобится, вглубь России - до Урала и дальше. Потом эту странную для любого воина черту - нежелание воевать (как не вяжется она, например, с образом "пламенного Жукова"!) историки окрестят целой военной стратегией, выверенной и обдуманной.

Действительно, нужно ведь как-то рационализировать черту совершенно иррациональную для полководца, придать какое-то подобие смысла сдаче Москве. Потом, в годы второй мировой, ту же самую стратегию и з м а т ы в а н и я противника путем заманивания его вглубь своей территории припишут Сталину.

Кутузов принимал бои по необходимости, воевал по необходимости. Когда же ему "развязывали руки", то уходил (бежал) со своими людьми так далеко, что никакой Бонапарт не мог за ним угнаться. Это гениально описал Толстой в "Войне и мире", и к этому трудно добавить нечто существенное. Впервые кутузов встретился с Наполеоном в "лобовом бою" 2 декабря 1805 года. Аустерлицкое сражение было Кутузову навязано государем Александром I и русским генштабом (Россия выступала тогда против франнузов на стороне Австрии), Кутузов подчинился и благополучно сражение проиграл, удивив Бонапарта стойкостью рядовых солдат. Тогда же "маленький капрал" и разгадал, интуитивно иочув лвовал главную черту русского генерала - любыми путями уклоняться от навязанной ему драки.

Всю Русскую кампанию Наполеона не покидало раздражение от того, что противник уклоняется от генеральной, и все время отходит. Сначала это делал Барклай с Бенигсенем. потом дело в свои руки взял мастер побега от любой войны Михайло Илларионович Кутузов, чем окончательно Бонапарта взбесил и вывел из себя уже до конца похода.

Сначала "генеральное сражение" планировалось французами в Витебске, по не получилось - русская армия, сохранив значительные силы, отступила. Потом "решающая битва" ожидалась в Смоленске. Наполеон сказал даже, что война закончится именно здесь. . . Опять мимо.

Зато получилось с Бородином. Тут уже на Кутузова "надавило" все общество, и Александр I. и генералитет. Кутузов, повидимому, внутренне содрогаясь, сражение дал и уложил в землю п о л о в и н у русской армии - около ста тысяч солдат. Наполеон же вторгся в Россию с полу миллионным войском.

В военном отношении Бородинская битва явилась поражением для России. Но зато она дала Кутузову удобный повод в дальнейшем не идти на открытое столкновение с Бонапартом. Кутузов не дал сражения у стен Москвы. Более того, когда Наполеон, опешив от нелепости всей Русской кампании, побежал обратно в Европу, Кутузов сделал все от себя зависящее, чтобы опять же избегать прямых столкновений с "маленьким капралом", лишь грозно маяча "сзади", лишь наступая на пятки убегающему войску. По исследованиям русского историка конца прошлого века Харкевича Михайло Илларионович опоздал с п е ц и а л ь н о на битву при Березине, тем самым, в частности, сорвав пленение Наполеона.

И когда пришла пора н а с т у п а т ь, освобождая "порабощенную Европу", Кутузов поступил по-своему: просто умер. Невероятно, но конец гения отступления Кутузова "зарифмован" с концом гения наступления Бонапарта. Тот тоже умирает, когда ему приходится отступать, то есть заниматься для себя непривычным неорганичным делом. . .

Кстати, с Русской кампанией связан целый ряд событий в жизни Наполеона, вытекающих из его последовательного (большую часть жизни) а м о р а л и з м а . Мы указали раньше, что аморализм Бонапарта "откликнется" потом предательством и отречением от него в трудную минуту ближайших друзей и соратников: Талейрана, Футе, Мюра-та, Богарне и многих других. Однако это не все. Из аморализма, как мне кажется, произойдут и явные просчеты в политике, а также факты прямого безумия, ничем не объяснимого затмения ума этого сверхчеловека.

Январь 1810 года, например, явится для Бонапарта периодом глубочайших раздумий - на ком жениться: на австрийской ли эрцгерцогине Марии Луизе, дочке императора Франца I, или на русской великой княжне Анне Павловне, сестре императора Александра I, которой исполнилось тогда 16 лет. Этой проблемой вместе с Наполеоном занимались крупнейшие представители его двора, убеленные сединами государственные мужи. Выбор, казалось бы, был однозначен: супругой французского императора должна была стать русская княжна - это было выгодно с точки зрения геополитики. Но Наполеон внезапно "свалял дурака" - разозлившись на уклончивые письма из России, предлагавшие повременить слегка со скоропалительным браком, он меняет свое решение и женится на Марии Луизе, совершая "менее выгодный" брак с точки зрения глобальных интересов Франции.

Подобный выбор супруги можно назвать лишь накладкой, досадным сбоем сознания, построенного по принципу вычисления, что выгодно, а что нет. Однако причины войны с Россией уже нельзя назвать просто накладкой, здесь уже попахивает прямым безумием. Мы все знаем о том, что эта война "произошла". Однако об официальных причинах ее многие из нас не имеют ни малейшего понятия. А они следующие: причиной войны было недовольство Наполеона таможенными тарифами, введенными в России на французские товары. А также подозрение, что русские купцы тайно торгуют с Англией, нарушая, тем самым, континентальную блокаду, введенную Бонапартом против непокорных Британских островов. Вот и все. Вот вам и война. И подготовка собственного финала. Не безумие ли это?

И уже фактом прямого затмения ума является то обстоятельство, что император не берет в Русский поход теплых вещей, - большинство армии, за исключением "старой гвардии", разуто и раздето. А ведь Россия и ее климат были для Наполеона не чоропъю. Как человек педантичный и основательный он больше года готовился к этому "победоносному походу", потом до конца жизни удивляясь стойкости простого русского солдата и возмутительной бездарности русских высших военачальников. Штудировал литературу, изучал этнографию далекой страны - и все мимо.

Если Бог захочет наказать человека, то он отнимает у него разум. В нашем же случае можно сказать и по-другому: аморализм порождает безумие, которое является, по-видимому, одним из видов человеческой гордыни.

з. Когда я начинал писать эту главу, то мне казалось, что она потечет, "как по маслу": методология, открытая при анализе жизни Пушкина, сама собой все объяснит, и в блистательном тиране Бонапарте мы обнаружим те же закономерности, те же причинно-следственные связи. Мол, грешит человек в начале жизни, а в конце наступает расплата за содеянное, логично и последовательно вытекающая из "завязок", совершенных ранее. Можно, конечно, и разорвать эти "узлы" путем покаяния, и "перевязать их", как пытался сделать Александр Сергеевич да и многие из нас, простых смертных. . .

Но чем внимательнее я вглядывался в гигантскую фигуру "узурпатора", тем меньше находил подтверждений собственной теории, казалось бы, "сработавшей" на жизни другого человека. Выходило, что в жизни Наполеона даже не обязательно внимательно приглядываться к "завязочной части композиции", ну дрался в юности человек, используя в драке все "доступные" способы, ну страдал "комплексом неполноценности", ну увлекался романтическим Вертером, по-видимому, подумывая о самоубийстве. . . Что эти настроения объясняют, о чем рассказывают? Да ни о чем. Все мы "Вертером" увлекались. Если не "Вертером", то "Приключениями Незнайки", какая разница?.. Есть психология, но есть еще и судьба. Вглядываясь в жизнь этого человека, я вдруг обнаружил не то что действие причинноследственных связей, а как раз наоборот некое зависание кармических законов, откладывание "развязок" на неопределенный срок. Я очень удивился и долго думал над обнаруженным феноменом. И, кажется, понял его причину. Я начал прошлую главку с рассуждений о "пространстве темного чуда". Сейчас я их продолжу. Надеюсь, что именно это "темное пространство" выведет нас к разгадке замечательной жизни, оно же существенно скорректирует, обогатит то знание, которое с трудом мы выцарапали ранее из биографий двух знаменитых людей.

Но прежде я сделаю еще одно лирическое отступление. Я всегда задавался себе вопросом: отчего вокруг такого тирана, как Бонапарт существует столь возвышенный ореол, на который покусился лишь Лев Толстой, да и то сделал это "наскоком" и поверхностно в "Войне и мире"? (Да'простит меня толстовский гений.) В XX веке было подсчитано, чего стоили наполеоновские войны: по разным оценкам в них погибло более четырех миллионов человек, из них - более одного миллиона французов. . . Для прошлого века цифра фантастическая, бредовая. Ощущение бреда усиливает тот факт, что цели войн были не "совсем понятны" их инициатору и более чем "непонятны" простым французам, которым объясняли, что их император воевал и будет воевать против ненавистных Бурбонов. Удовлетворялся ли народ таким объяснением, мы не знаем, по совершенно точно, что Наполеона он "обожал" тем сильнее, чем более туманными становились цели очередной кровавой разборки на мировом уровне. Здесь, конечно, работало "коллективное бессознательное", пойманное через век гениальным Фрейдом, который объяснил подобную любовь идентификацией толпы со своим вождем.

Вероятно, что сам инициатор этих бесконечных войн мог бы внятно объяснить их цели. Но здесь нас ждет разочарование. Такого "внятного" объяснения мы не найдем. Один раз Наполеон скажет, что он хотел, чтобы Франция "стала владычицей всего мира". В другой раз, на закате свой оглушительной жизни, выразится еще более туманно - это высказывание о борьбе против всей вселенной мы уже приводили, находя его удивительным по своей глобальности. Только ли география здесь имеется в веду? Ведь "вселенная" подразумевает еще и мировые законы, которые, при таком обороте дела, становятся "главным врагом". Есть в этой жизни событие, которое при всей своей локальности является как бы макетом жизни в целом, в нем таятся все главные узлы, которые из-за своей "спрессован-ности" выглядят здесь особенно наглядно. И первый из них - "темное чудо", разгадку или версию которого мы обязаны дать. Это событие носит название "100 дней".

Но прежде чем перейти к нему,

нужно кратко коснуться обстоятельств, ему предшествовавших.

4. Начало 1814 года проходит в победоносных битвах Бонапарта. Если конец 12-го и начало 13-го года проносятся под знаком депрессии и поисков смерти в бою (но ядра отскакивают, в прямом смысле, от этого сверхчеловека), то в 14-м он внезапно молодеет в душевном и физическом смысле, становится бодр, кровожаден и лют. Чем больше государств и армий строится в ряды Европейской коалиции, тем безжалостней и победоносней делается Наполеон. В битве при Монмирайне, происшедшей 11 февраля 1814 года, "маленький капрал" наголову разбивает две армии: русскую и прусскую. За один день союзники теряют почти половину личного состава, - восемь тысяч человек из двадцати. Потери французов составляют "лишь" тысячу человек. Битва в Шато-Тьери, разразившаяся на следующий день, должна была кончиться вообще полным истреблением союзных сил, но опоздание маршала Макдональда срывает этот полный разгром. Это уже не первый случай, показывающий смертельную усталость наполеоновских маршалов.

Она вполне естественна, а вот неожиданный прилив сил у Бонапарта, нашедшего, по его выражению, "сапоги итальянской кампании", выглядит в который раз странно, необъяснимо. "Какие жалкие оправдания приводите вы, Ожеро! - кричал он на одного из своих маршалов. - Я уничтожил 80 тысяч врагов при помощи новобранцев, которые были еле одеты! . . . Если ваши 60 лет тяготят вас,сдайте командование!" Наполеон ничего не преувеличил - к 14-му году в его армии сражались одни мальчишки, потому что люди опытные и зрелые были почти полностью истреблены. . . Но чем больше изматывались войска, тем более энергичным становился "маленький капрал", выполняя функции остальных командующих, - один этот факт показывает, что в лице Бонапарта мы имеем дело с нечеловеческим существом.

14 февраля в битве при Вошане Наполеон разбивает своего давнего соперника, прусского маршала Блюхера. Разбивает, но не добивает - Блюхер остается жив. "Я взял от 30 до 40 тысяч пленных, - пишет Бонапарт в письме Коленкуру. - Я взял 2000 пушек и большое количество генералов". Параллельно с этими победоносными боями идут мирные переговоры с Европейской коалицией в лице руководителей: Александра I, прусского короля и австрийского императора. Наполеон требует, чтобы границы Франции проходили по Рейну, Альпам и Пиренеям. Союзники хоть и напуганы победами "маленького капрала", но все-таки не хотят смириться с подобными условиями. Позже, когда участь Бонапарта, казалось бы, будет решена, Александр I скажет французскому дипломату: "Пусть ваш император подчинится судьбе". Но что есть судьба для подобного человека? Горечь закономерного поражения, как кажется русскому царю, или наоборот, сверхъестественное, ничем не оправданное с точки зрения причинноследственной связи шествие от победы к победе?..

В марте 1814 года Наполеон делает военный маневр, который считается одним из лучших в его военной карьере: он незаметно заходит в тыл союзным армиям, которые готовы к возможному отступлению, заходит незаметно и тайно. Таким образом, союзники, отступая к своим границам, находят там французов, естественная деморализация отступающих приводит Бонапарта к "окончательной победе" в этой военной кампании. . . Об этом маневре знает лишь узкая группа лиц и прежде всего министр иностранных дел Талейран, который остается в Париже.

17 марта Талейран тайно присылает в лагерь союзников графа Витроля, который открывает Александру 1 план Наполеона и советует союзникам идти прямо на Париж, чем гоняться за Бонапартом в своих тылах. . . Со стороны Талейрана придуманная им комбинация - и остроумный шахматный ход, и чудовищное предательство: союзники "отступают" не к своим границам, а во Францию, в Париж, который обороняется малыми силами. Рассуждая об этом предательстве, мы, конечно же, должны помнить предательства, совершенные самим Наполеоном в начале своей фантастической карьеры, в частности, вероломный расстрел пленных в Египетскую кампанию. Союзники, cледуя плану Талейрана, "отступают" и берут Париж малой, почти ничтожной, кровью, так как командир гарнизона, защищающего столицу, отказывается от военных действий и складывает оружие. Сами жители Парижа также не проявляют патриотического гнева к ворвавшемуся врагу, они мрачны, безучастны и опустошены.

4 апреля Бонапарт, узнав о предательстве, обращается к войскам с речью, призывая их освободить Париж или самим умереть в бою. Солдаты, как всегда, готовы, но не готовы маршалы. Не готовы не только к смерти, но и к привычной шумной победе. В ставке, где Наполеон сообщает им о своем решении штурма, они лишь безучастно молчат. Молчат убеленные сединами доблестные вояки Удипо, Ней, Бертье, Макдональд, герцог Босса но. . . Бонапарт требует ответа. Наконец маршалы начинают мямлить, что русские, отчаянно обороняясь, обязательно спалят Париж в отместку за сгоревшую Москву. . . "Оставьте меня одного, - говорит им Наполеон. - Я приму решение и вас позову".

Через несколько минут он сообщает, что отказывается от престола в пользу своего трехлетнего сына, римского короля. Говорит также, что готов вообще покинуть Францию и даже уйти из жизни, если это облегчит участь его подданных.

Ему приносят заранее подготовленную бумагу об отречении. Бонапарт перед тем, как подписать ее, предлагает: "А может быть, мы пойдем на них? Мы их разобьем!" Военачальники молчат. . . И Наполеон в одну секунду подмахивает свое отречение.

Бывшего императора под стражей отправляют во дворец Фонтенбло. 11 апреля после свидания с Колепкуром Наполеон достает пузырек с сильным раствором опиума, который всегда находился при нем после боя под Малоярославцем, и выпивает его содержимое. Доза безусловно смертельная. Начинаются мучения. . . Доктор Юван предлагает Бонапарту принять противоядие, но тот категорически отказывается, говоря, что твердо решил умереть. Во время мучений он повторяет одну фразу: "Как трудно умирать. . . Как легко было умереть на поле битвы". К утру боли проходят, и Наполеон встает с постели почти здоровым.

. . . После неудавшейся попытки самоубийства наш герой погружается в глубокую задумчивость. О чем он думал? Наверное, о чуде исцеления, с ним происшедшим, которое решительно отказывался объяснить "естественными причинами" доктор Юван. . . О том, что, по-видимому его роль еще не отыграна до конца, что он еще не выпал из пространства "темного чуда", что рок с ним и провидение на его стороне. И перед ними бессилен любой яд, любая пуля.

20 апреля 1814 года Наполеон прощается со старой гвардией, величием которой восхищался еще Денис Давыдов. Я думаю, стоит привести это короткое прощание и кое-что из него запомнить, в частности сердечный тон, он еще пригодится нам в дальнейшем: "Солдаты, вы мои старые товарищи по оружию, с которыми я всегда шел по дороге чести, нам теперь нужно с вами расстаться. Я мог бы дальше остаться среди вас, но нужно было продолжать жестокую борьбу, прибавить, может быть, к войне против иноземцев еще войну м еждоусоб п у ю, и я не мог решиться разрывать дальше грудь Франции. Пользуйтесь покоем, который вы так справедливо заслужили, и будьте счастливы. Обо мне не жалейте. У .меня есть миссия, и, чтобы ее выполнить, я соглашаюсь жить-, она состоит в том, чтобы рассказать потомству о великих делах, которые мы с вами вместе совершили. Я хотел бы всех вас сжать в своих объятиях, но дайте мне поцеловать это знамя, которое вас всех собой представляет. . . "

. . . Бывшему узурпатору половины мира отвели маленький остров Эльба, расположенный в Средиземном море. По условиям союзников наш герой мог взять на остров лишь один батальон старой гвардии. Казалось бы, "героическая эпопея всемирной истории" закончилась навсегда. До декабря 1814 года Наполеон был неразговорчив и угрюм. Первое время он еще вникал в административные дела острова, отданного ему во владение, но потом забросил и это. Целыми днями он ходил по берегу, заложив руки за спину, и смотрел на горизонт. Казалось, он обдумывает какую-то тайную мысль. Чуть ли не за 20 лет это была единственная пауза в его жизни.

Если бы мы сейчас описывали жизнь Пушкина и если бы нам попалась эта пауза!.. Мы бы, конечно, объявили ее "золотым сечением", сказали бы, что в этой паузе наш герой решил "перевязать" завязки своей жизни, чтобы перешибить причинноследственные связи, изменить воздаяние, сделаться лучше, умнее. . . Но мы пишем Наполеона. Здесь все перепутано и похоже на исключение из общих правил. Хотя то, что случится с ним впоследствии, будет коренным образом отличаться от прошлого по своим средства м . И, следовательно, сама цель изменится, сделается "чище". . . Так что допущение о "перевязывании завязок" в эти месяцы кажется не слишком фантастичным.

Из Франции до Бонапарта приходили неутешительные известия о возвращении династии Бурбонов и воцарении на престоле Людовика XVIII, о реставрации феодальных отношений, о Венском конгрессе, где бывшие союзники "передрались" и почти окончательно рассорились. . . На восьмой месяц своей ссылки Наполеон, долгое время не говоривший никому ни слова, подошел к гренадеру, стоявшему на часах и спросил: "Что, старый ворчун, тебе тут скучно?" "Нет, государь, - ответил солдат, - но я не очень развлекаюсь". Бонапарт положил ему в руку золотую монету и сказал вполголоса, отходя: "Это не всегда, будет продолжаться".

В феврале 1815 года к Наполеону приехала его мать Ле-тиция, кажется, одна из немногих женщин, кого он уважал. За закрытыми дверями произошел какой-то длинный и, вероятно, важный разговор. . . Наконец дверь открылась, и Бонапарт вышел из кабинета сосредоточенный и решительный. Летиция сидела с заплаканными глазами, потом упала в обморок. О предмете их разговора можно было только гадать.

Конечно, о побеге с острова не могло быть и речи. Горстка приближенных императора имела при себе лишь личное оружие, из которого можно было, конечно, застрелить пару человек и застрелиться самому, - в тогдашней войне все решала артиллерия и кавалерия. Пуститься с этой горсткой фактически невооруженных людей на открытое столкновение с Европой было чистым безумием. Как и побег с острова - водные подходы к нему сторожили не отдельные корабли, а целые морские соединения во главе с Англией. Разве что "маленький капрал" прорыл бы подземный ход под морем - подземные ходы Англия не охраняла.

Вечером 7 марта 1815 года в Вене в императорском дворце происходил бал, данный австрийским двором в честь союзных государей. Внезапно в разгаре бала многие заметили смятение вокруг императора Франца, который за несколько секунд стал белее стены. Царедворцы поспешно спускались по парадной лестнице и разъезжались в своих каретах. Послышалось слово "Пожар!" и начали таскать воду. Бал был срочно прекращен. Потом кто-то объяснил причину случившегося: мол, курьер принес какой-то вздорный слух, что в районе бухты Жуан по побережью Франции шагает безоружный низкорослый человек в сопровождении небольшой группы лиц. Человек этот издалека очень смахивает на развенчанного узурпатора, заклятого врага Европы и всего человечества в целом. Но это, скорей всего, просто неудачная шутка, так как побег с Эльбы абсолютно невозможен, и в ближайшие часы поступит опровержение этого вздорного слуха.

И оно действительно поступило: Наполеона больше нет на острове Эльба, вместе с кучкой приближенных к нему лиц он бесследно исчез.

Когда, начинаешь читать, как историки описывают события легендарных 100 дней, то ловишь себя на мысли об известном немужестве исторической науки вообще. Естественно, что фактическая сторона событий описывается в исторических трудах более точно, чем в этих листках, я, к сожалению, не историк и с подобным изъяном смиряюсь. Но все же постараюсь пояснить свою мысль. Мужество, на мой взгляд, состоит лишь в том, чтобы признать за сверхъестественными событиями их сверхъестественность, только и всего. Известны, например, названия кораблей, которые в трюмах доставили Бонапарта и людей в количестве одной тысячи ста человек на побережье Франции. Известен даже разговор капитана французского судна с капитаном английского фрегата, который, естественно, встретился па пути заговорщиков. . . "Как здоровье императора?" - спросил англичанин. "Очень хорошо". ответил французский капитан. Неизвестно только, почему англичане даже не предприняли попытки обыскать три наполеоновских брига. Позднее, чтобы не ставить рационалистический ум в тупик, родилась версия о подкупе. Но даже если допустить, что заклятые враги Бонапарта англичане были подкуплены, то все равно история с побегом выглядит очень странной. Но еще страннее то, что случилось вслед за ней.

1 марта 1815 года флотилия, подплыв к французскому берегу остановилась в бухте Жуан, недалеко от мыса Антиб. Наполеон первым высадился на берег. Внезапно он увидел, что к нему бежит таможенная служба. По идее, таможенники, увидев опального беглеца, должны были арестовать его на месте. Но здесь произошло очередное чудо - раздались крики "Ура!", и таможенники стали подбрасывать шапки вверх в полном восхищении. . . Все 1100 человек беспрепятственно высадились на побережье и стали двигаться по направлению к Греноблю. В истории XX века все с пиететом говорят о подвиге Махатмы Ганди, который, не пролив ни капли крови, освободил Индию от "иноземных захватчиков". Но забывают, что на сто тридцать лет раньше Ганди точно такой же безоружный подвиг совершил Наполеон Бонапарт и добился тех же целей. Странность этого безоружного похода заключалась лишь в том, что его предпринял величайший тиран.

. . . Он шел впереди своего небольшого войска, опустив голову. Крестьяне из окрестных деревень, узнав императора, плакали от радости и присоединялась к нему. Первым пал город Канн. Пал без единого выстрела, хотя у "защитников" были артиллерия и запасы продовольствия, рассчитанные на длительную осаду. Комендант Канна поглядел на Бонапарта в подзорную трубу, случайно встретился с ним взглядом и тут же приказал открыть городские ворота. Наполеон, не прибавляя шага, вошел в город. То, что происходило тогда за тяжелыми воротами, не поддастся внятному описанию, но на это находится рифма - Канна Галилейская. Крупная буржуазия бежала за несколько часов до этого, лишь прослышав краем уха о воскрешении из небытия "маленького капрала". Крестьяне же, ремесленники и среднее сословие пели, плясали, старались прикоснуться к Бонапарту кончиками пальцев. Тогда же у очевидцев события впервые родился термин "идолопоклонство". Не хватало только исцеления слепых и прокаженных. Но чудесные выздоровления произошли позднее, когда истерия перехлестнула Канн и распространилась на всю Францию. Конечно, слепые не прозревали и парализованные не пускались в пляс - это были исцеления "другого уровня" люди излечивались от глубочайшей депрессии, в когорук их ввергла реставрация династии Бурбонов.

Вторым после Канна пал город Грасс: сдался точно также, без малой попытки сопротивления, с величайшей радостью. Следующая точка победоносного похода - Гренобль. 1^ марта комендант города, настроенный крайне решителыно высылает против Бонапарта два с половиной линейных полка с артиллерией и один гусарский полк. От "узурпатора" должно остаться лишь мокрое место. . . Наполеон смотрит на надвигающуюся на него силу в подзорную трубу. Командует своим солдатам: "Взять ружье под ле вую руку и повернуть его дулом к земле!" Выходит вперед, и идет безоружный на королевские войска. Настунлсни' войск срывается, солдаты застывают, оцепенев. . . В это время начальник королевского батальона кричит своему адъютанту: "Что мне делать?! Посмотрите на них, они бледны, как смерть! И дрожат при одной мысли о необходимости стрелять в этого человека!" Глагол "дрожать" не был сказан фигурально, войска действительно дрожали. Наполеон приблизился к ним и сказал: "Кто из вас хочет стрелять в своего императора? Стреляйте!" - и распахнул шинель на груди. . . Крики и плач были ему ответом.

Позднее, рассказывая о взятии Гренобля, Бонапарт скажет: "Я только постучал в ворота своей табакеркой".

. . . Лион, второй по величине город Франции, защищали маршал Ней и Макдональд, благополучно переметнувшиеся на сторону Людовика. Макдональд бежал из города за несколько часов до "штурма". Ней же был настроен настолько решительно, что сказал при свидетелях о своем эывшем повелителе: "Я привезу его к вам в железной клетке". И действительно, двинул навстречу Наполеону войска и сам поскакал вперед. Но в последнюю минуту почему-то идея железной клетки его оставила. Он скакал и скакал, /же и войск позади не было, уже он остался совершенно адин. Увидев Бонапарта, остановил свой бег и горячо с ним расцеловался.

А что происходило в это время во французской столице? Смятение умов и "затмение светил". Это лучше всего иллюстрирует тон французской прессы. Поначалу газеты были к Наполеону абсолютно враждебны, но чем далее он фодвигался в глубь страны, тем более "корректными" становились газетные заголовки. "Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан", "Людоед идет к Грае су", "Узурпатор вошел в Гренобль", "Бонапарт взял Лион". "Наполеон фиближается к Фонтенбло". И наконец шестое сообщение, последнее: "Его императорское величество ожидается сегодня в своем верном Париже". Как будто читаешь сегодняшнюю либеральную прессу. . .

В ночь с 19-го на 20-е марта 1815 года "маленький капрал" со своим авангардом входит в Фонтенбло. В 11 часов вечера 19 марта Людовик XVIII вместе со своей семьей бежит по направлению к бельгийской границе. 20 марта в 1 часов вечера Бонапарт, окруженный свитой и кавалерией, вступает в Париж. Но скоро выясняется, что продвигаться по городу нет никакой возможности, - все подходы к дворцу Тюильри перекрыты обезумевшей от восторга толпой. "Люди кричали, плакали, бросались к лошадям, к карете, ничего не желая слушать", - говорит очевидец тех дней. Толпа, прорвав кордоны, бросается к императору, раскрывает дверцы кареты и при несмолкаемых криках несет Наполеона во дворец и по главной лестнице наверх, к апартаментам второго этажа. . .

Читая об этом торжестве "узурпатора", совсем уже нечеловеческом, вспоминаешь слова Александра I: "Пусть ваш император подчиниться року. . . ". Я думаю, Наполеон внял этому предложению и вполне "подчинился". Рок и привел его во дворец Тюильри.

5. Однако на всем пути от бухты Жуан до Парижа с Бонапартом было сопряжено не только чудо бескровных побед, не только истерия народной любви. Происходило и "чудо второе", совершенно неподвластное логике и не сопряжимое с образом тирана и "людоеда". Это "второе чудо" советские, например, историки объясняли крайней недальновидностью Наполеона, его "классовой ограниченностью".

А чудо состояло в следующем: на протяжении последних лет, примерно с начала 13-го года окружение Бонапарта "подбрасывало" ему идею о возобновлении якобинского террора образца 1793 года. Казалось бы, "кровавое чудовище" или, в нашей с вами терминологии, человек последовательно аморальный должен был эту идею принять. Сохранились неопровержимые свидетельства того, что Наполеон точно знал о том, что якобинский террор единственное средство для сплочения нации перед лицом внешней угрозы - армий Европейской коалиции. Дальнейшая история, например история русской революции, с лихвой подтвердила эту наполеоновскую догадку, когда победе над Антантой или над гитлеровской Германией предшествовал жесточайший террор внутри страны. . .

Но странно: Бонапарт вес время отмахивается от этой идеи, очевидность которой прекрасно понимает. В одном случае он бросит своим подчиненным: "Я не хочу быть королем жакерии". В другом - скажет, что еще одной войны, на этот раз гражданской, грудь Франции не выдержит. Но это были лишь первые толчки, лишь первые пробы к употреблению единственно верного в тогдашней ситуации оружия.

С марта 1815 года "первые пробы" превратились в настоящий вал с однойединствснной просьбой: установления в стране жесточайшей диктатуры. Эти просьбы шли вовсе не от крупной буржуазии, составлявшей ничтожное меньшинство нации, нет, они шли от большинства. Чуть ли не каждый день Наполеон получал петиции, письма от крестьян, ремесленников с просьбой о терроре против недобитых роялистов, но не отвечал, отмалчивался, размышлял. . . Террор для этого человека не был новостью. Но время своего консульства, а потом и самодержавного единовластия этот человек поднаторел в казнях и роялистов, и якобинцев, и правых, и левых. Уничтожил свободу печати, почти раздавил церковь и Ватикан, размазал по стене великие армии полуфеодальной Европы, кто мог назвать его хлюпиком? Но сейчас, весною 15-го года он. кажется, впервые в своей жизни делал ч е л о в е ч е с к и й выбор, отказываясь от крови и прекрасно понимая всю выгодность последней.

Мы никогда не узнаем, какие потусторонние битвы велись за душу этого человека, кто в них участвовал и как удалось раскрыть, порвать тот безжалостный панцирь, в который он сам себя заковал. Здесь мы приближаемся к исходному пункту нашей концепции. Пока Бонапарт, поступая нечеловечески, находился под прикрытием "панциря", причинно-следственная связь не работала, как бы "зависала". Наказания за его грехи не следовало. Наказанию препятствовало п о с л е д о в а т е л ь н о е шествие нашего героя по пути зла. Но как только Вопапарт сделал воистину ч е л о в е ч е с к и й шаг, выбрав и с п а с п -лис.

"панцирь" треснул, прорвался и причинноследственная связь "заработала". . . Но не будем торопить события.

Крах "панциря" произошел не вдруг. Примерно с конца 14-го года в нашем герое стали обнаруживаться чрезвычайно странные для него черты. Эти черты можно назвать запоздало пробудившейся человечностью. К 181 ^ году "маленький капрал" уже уложил в землю несколько миллионов человек, пытался взорвать Московский Кремль перед отступлением, мародерствовал, убивал и насиловал (не лично он, конечно, но вверенная ему доблестная армия). Казалось бы, все мосты, ведущие к человечности, сожжены и двигаться дальше можно, лишь утопая все глубже в чудовищной трясине преступлений.

Однако за годы, предшествующие "100 дням", мы наблюдаем и нечто противоположное. Мы уже обращали внимание на странную душевность, пробудившуюся у него при прощании со старой гвардией. В этот же период мы находим и другие факты подобного рода.

Конец 13 - начало 14-го года Наполеон каждую свободную минуту проводит со своим сыном, которого родила ему Мария Луиза. Вот как описывает последний день императора, проведенный вместе со своим наследником, Е.В. Тарле - в этом описании историк использует ряд документов, в частности, воспоминания барона Меневаля и свидетельство няни малолетнего "римского короля":

"В ночь с 24 на 25 января 1814 года Наполеон должен был выехать к армии. Регентшей империи он назначил свою жену, императрицу Марию Луизу. В случае смерти Наполеона на императорский престол должен был немедленно вступить его трехлетний сын. римский король, при продолжающемся регентстве матери. Наполеон так любил это маленькое существо, как он в своей жизни никогда никого не любил. Знавшие Наполеона даже и не подозревали в нем вообще способности до такой степени к кому бы то ни было привязываться. Парой Менсваль. один из личных секретарей Наполеона, говорит, что. был ли занят император у своего стола, писал ли, читал ли у камина, ребенок не сходил с его колен, не хотел покидать его кабинета, требовал, чтобы отец играл с ним в солдатики. Он один во всем дворце нисколько не боялся императора и чувствовал себя в кабинете отца полным хозяином. 24 января Наполеон весь день провел у себя в кабинете за срочными делами, которые нужно было устроить перед отъездом на эту решающую войну, перед грозной боевой встречей со всей Европой, поднявшейся против него. Ребенок со своей деревянной лошадкой был, как всегда, около отца, и так как ему, по-видимому, надоело наблюдать зозню Наполеона с бумагами, то он стал дергать отца за фалды сюртука, требуя внимания к себе. Император взял его на руки и стал подкидывать кверху и ловить. Маленький римский король был в полнейшем восторге и без счета целовал отца. Но наступил вечер, и его унесли спать. В три часа утра дежурившая в эту ночь в детской спальне няня увидела неожиданно вошедшего потихоньку ("а рая йе 1оир") Наполеона, не знавшего, что за ним наблюдают. Войдя, он неподвижно постоял около кровати спавшего глубоким сном ребенка, долго глядел на него не спуская глаз и вышел. Через минуту он уже был в экипаже и мчался к армии. Больше он уже никогда не видел своего сына".

Еще одна веха на пути к че-

ловечности - встреча на Эльбе с матерью Летицией. Наполеон полностью открыл ей свой "обреченный" план побега с острова и возвращения на престол. Такое открытие величайшей тайны - совершенно нетипично для этого существа. По-видимому, к тому времени внутри его "панциря" было уже довольно пробоин, в которые могли просочиться человеческие чувства. Помните, как булгаковский Воланд советовал затыкать такие "пробоины" ватой?..

С точки зрения человечности бескровный 19-дневный поход от бухты Жуан к Парижу есть и ее торжество, и вместе с тем - "темное чудо", апофеоз случая, который исправно служил Бонапарту большую часть жизни, задерживая развитие причинно-следственной связи, отвращая наказание за грехи.

Однако главным чудом этих дней, в котором чуть ли не единственный раз проявилось величие души императора, следует, конечно, считать его выбор, его отказ от развязывания политических чисток и якобинского террора, отказ вопреки явной выгоде, которую этот террор бы принес для личной власти Наполеона.

Теперь становится понятной одна из подспудных причин того возвышенного романтического ореола вокруг Бонапарта, которым пропитана европейская культура. Если есть, за что уважать этого сверхчеловека, так только за выбор, сделанный им во время своих "100 дней" и имевший для всей его дальнейшей судьбы самые роковые последствия. Повторю еще раз, благотворность террора для самого себя Наполеон понимал и тогда, и позже. Вот его собственные слова на этот счет: "Моя система защиты ничего не стоила, потому что средства были слишком не в уровень с опасностью. Нужно было бы снова начать революцию, чтобы я мог получить от нее все средства, которые она создает. Нужно было взволновать все страсти, чтобы воспользоваться их ослеплением. Без этого я не мог уже спасти Францию".

В первые же дни своего повторного воцарения Наполеон находит во дворце Тюильри газетную заметку в которой он называется Нероном и тотальным общественным бедствием. Заметка была подписана именем Бенжамена Констана, известного либерального публициста. Бонапарт приказывает найти его и привести во дворец. Констан скрывается на "конспиративной" квартире, но вездесущие шпики его находят и доставляют на аудиенцию к императору. Во время пути публицист внутренне прощается со своей жизнью, прекрасно помня по недалекому прошлому, чем кончаются подобные аресты по личному приказанию Наполеона.

Однако все происходит не так, как мерещится испуганному журналисту. Император (он же "Нерон" и "общественное бедствие") сообщает, что дарует французскому народу новый закон, по которому снижается избирательный имущественный ценз для депутатов, чтобы в будущий парламент могли бы проникнуть и не слишком богатые люди. Согласно этому закону учреждаются две палаты: нижняя (300 человек), избираемая на выборах, и верхняя, так называемая наследственная, назначаемая самим Наполеоном. Полностью уничтожается цензура печати. . .

Выбор был сделан. И главное в нем - не прообраз демократической конституции, не либеральная политика, а отказ от насилия, совершенно немыслимый для "тирана" и "узурпатора". Произошло такое "перевязывание" главного "узла" жизни, что вся система, весь внутренний механизм судьбы Наполеона не выдержал, треснул, перевернулся вниз головой. И прежде всего случай и "темное чудо" оставили его, теперь уже навсегда. Ибо сверхчеловек превратился просто в человека, а человеку не нужно чудо взятия моста при Лоди, не нужно чудо воскресения после самоубийства, не нужны десятки других чудес, которые преследовали Бонапарта всю его жизнь. Сделав выбор в пользу человечности, император и стал человеком, просто человеком, каким были Пушкин с Гоголем, какие мы с вами, любой из нас. В нашей терминологии это значит прежде всего то, что сразу включаются кармические связи, приводящие к воздаянию за грехи, совершенные в прошлом. Примером краха "темного случая", конечно же, является битва при Ватерлоо, последняя из великих битв Наполеона. Все было, как в прежние годы, стратегия не изменилась. Бонапарт по-прежнему решал вопросы обороны посредством наступления. Но разительно изменился результат.

14 июня 18 15 года Наполеон со своим войском вторгается в Бельгию, в зазор, образовавшийся между армиями Веллингтона и Блюхера, и первым нападает на пруссаков. Блюхеру в который раз грозит полное истребление. Но во время операции внезапно изменяет французский генерал Бурмон и перебегает к противнику. Военные действия замедляются. Блюхер остается жив и с остатками своей армии уходит от преследования Бонапарта. 17 июня Бонапарт принимает для себя совершенно необычное решение - он дает своим войскам передохнуть и не ведет военных действий, хотя и подозревает о роковых последствиях этой проволочки. Это и есть проволочка с точки зрения военного гения. Но с точки зрения обычного человека, которым Бонапарт вдруг стал, это, прежде всего, акт сострадания к тысячам мальчишек, поставленных под ружье. Во время "паузы" Блюхер оправляется и приводит потрепанные войска в порядок, а Веллингтон занимает позицию в двадцати двух километрах от Брюсселя у деревни Ватерлоо.

Здесь начинается нечто странное - с неба обрушивается лавина дождя, которая разрыхляет землю до грязи, лишая, в частности, Наполеона его испытанного оружия - кавалерийской атаки, без которой гений наступления обходиться не может.

К исходу дня 17 июня Бонапарт впервые видит в тумане английскую армию. . .

Завязывается кровавая позиционная битва, в которой возможности кавалерии из-за размытого грунта ограничены. Но все-таки французские атаки беспокоят англичан настолько, что в разгаре битвы Веллингтон отдает своим солдатам приказ умереть на месте.

План Наполеона был следующим: измотать англичан всеми доступными средствами, а потом довершить их разгром с помощью сил маршала Груши, который спешил к полю битвы, немного замешкавшись в дороге. . . Но час проходил за часом, а Груши не появлялся. Дело осложнилось и недомоганием, похожим на то, которое случилось у Наполеона во время Бородинской битвы.

Наконец ему ничего не оставалось делать, как кинуть в бой старую гвардию - последнее средство, бывшее в его распоряжении.

Вдруг на правом фланге раздались топот и выстрелы. Бонапарт думал, что это пришел Груши со свежими войсками. Но это явился недобитый Блюхер с тридцатью тысячами солдат. Такой подарок сразу же создал англичанам количественный и качественный перевес. Старая гвардия начала отступать и попала в итоге в окружение полковника Хелькетта. Хелькетт предложил доблестным французам добровольную сдачу и жизнь. Гвардия отказалась, предпочтя позорному плену смерть на поле боя.

А Груши так и не явился. По одним сведениям, из-за своего предательства; по другим - из-за размытой дождем дороги. . .

В этих драматических событиях мы видим, как случай минимум трижды изменил Бонапарту - дождь, болезнь и плутание Груши. Через неделю Наполеон скажет: "Державы не со мной ведут войну, а с революцией. Они всегда видели во мне ее представителя, человека революции". Но он слукавит. От ужасов революции этот человек добровольно отказался.

Удивительно, что сами победители почему-то не слишком радовались выигранному сражению. Один из главных участников победившей стороны заметит, что самая тяжелая участь не у тех, кто сражение проигрывает, а у тех, кто его выигрывает. А вот как описывает свои чувства от произошедшего А. Герцен: "Я не могу равнодушно пройти мимо гравюры, представляющей встречу Веллингтона с Блюхером в минуту победы под Ватерлоо; я долго смотрю на нее всякий раз, и всякий раз внутри груди делается холодно и страшно. . . (Они) приветствуют радостно друг друга; как им не радоваться? Они только что своротили историю с большой дороги в такую грязь, из которой ее в полвека не вытащат. . . "

Запомним слова о "большой дороге истории", у нас будет время порассуждать о них в самом конце работы и пойдем дальше. Финал уже не за горами.

22 июня 1815 года Наполеон вторично отрекается от престола, на этот раз окончательно. Огромная толпа вокруг Елисейского дворца кричит: "Не надо отречения! Да здравствует император!" Но Бонапарт непреклонен. Вечером того же дня он выезжает в Мальмозен, а 28-го из Маль-мозена - к берегу Атлантического океана. Там его ждут два фрегата, чтобы отправиться в Америку.

Наполеон знал наверняка, что сторожившая гавань английская эскадра неминуемо арестует его. И здесь нашелся выход - контрабандисты предложили ему тайный побег в Америку, в трюме их судна через известные им "окна" в английском кордоне. . . Случай в последний раз протягивал Бонапарту свою руку.

Если бы Бонапарт согласился, то, думаю, через очень короткое время у американцев появился бы новый президент, небольшого роста, но чрезвычайно воинственный, который бы, в отличие от известных колонистов, предпринял бы десант в Старый свет. . . Далее мое перо слабеет и воображение гаснет. Мы жили бы с вами сейчас уже в другом мире с другой историей. . . Но здесь Наполеон делает вторично выбор в сторону человечности, отказываясь от тайного бегства на судне контрабандистов. Тогда находится еще один выход, боевой, как раз в духе "маленького капрала" лучших времен. . . Командир одного из фрегатов ввяжется с англичанами в бой, в это время Наполеон со своим судном проплывет в образовавшуюся брешь и уйдет от погони. . . На это предложение Бонапарт сказал вообще немыслимую для себя фразу: "Я теперь частное лицо. А для спасения частного лица жертвовать другими жизнями невозможно". 15 июля 1815 года Наполеон добровольно сдается англичанам и сам причаливает на легком бриге к кораблю "Беллерофон". Английский капитан и вся команда выстраиваются на палубе и отдают императору честь. . .

На острове св. Елены, где Бонапарт будет жить неполные шесть лет, не случится ничего замечательного, кроме, пожалуй, двух событий. Первое из них я бы определил как шквал причинно-следственных связей, выразившийся, прежде всего, в раке, который в считанные месяцы сломал этого стального человека. "Зависание" воздаяния, как мы выяснили ранее, кончилось в тот момент, когда Наполеон принял роковое для себя человеческое решение, отказавшись от террора внутри страны. Случай сразу же отказался ему служить. Дальнейшие "человеческие" шаги Бонапарта по незнакомой ему дороге лишь усугубили эту тенденцию - "темное чудо" навсегда оставило этого гиганта, который внезапно превратился в "частное лицо". А "частные лица" живут по законам причинноследственных связей, ни по каким другим.

Умирал он страшно. Мужество не оставляло его до последней минуты. Чтобы не кричать, он только метался по комнатам, стараясь превозмочь нечеловеческую боль.

В ночь на 5 мая 1821 года, в последнюю ночь земной жизни Бонапарта, произошло еще одно событие, о котором мы говорили в самом начале, - природа как бы встала на дыбы, прощаясь с нашим героем. Его агония спрое-цировалась на океан и на небо: поднялись гигантские водяные валы, налетевший ураган валил вековые деревья и срывал крыши с домов. Как выразился бы Даниил Андреев, подобный природный катаклизм метаисторику говорит о многом. . .

Последние слова Наполеона были, в общем-то, заурядны. Интересны они лишь тем, что не были обращены к личному, а наоборот, ко всеобщему: "Франция. . . Армия. . . Авангард".

6. Так кто же был истинным врагом Наполеона? Кого он скрыл под определением "против меня была вся вселенная"? Подытоживая наши размышления, мы можем ответить однозначно: истинным врагом Бонапарта был миропорядок в целом, законы физики и, в частности, причинноследственный кармический закон воздаяния, в борьбе против которого он, мягко говоря, преуспел. Почему преуспел? Как он мог добиться если не полной его отмены, то "задержки"? Чем он мог привлечь к себе "темное чудо", случай, против которого оказывались бессильными смертельный яд, русское ядро и австрийская картечь?

В главе о Пушкине мы говорили, в частности, что покаяние и причастие "разрывают" карму, "перезавязывают" жизнь, уводя ее на иные пути, в иные сферы. Но опыт жизни Наполеона показывает еще один путь "разрывания" причинноследственной паутины.

Оно достигается путем последовательного служения злу. Такое "служение" в плане "отмены" механизма воздаяния почти столь же эффективно, как покаяние. Это звучит страшно, но от фактов никуда не деться. Лучше глядеть правде в лицо, чем прятать глаза и кривить душой. Последовательное служение злу, последовательный аморализм и "сверхчеловечность" включают сами по себе некий сверхъестественный механизм, о котором можно только догадываться, - в дело вступают запредельные силы, откладывающие наказание за грехи на неопределенный срок, вынося его за пределы человеческой жизни. При том, что сам носитель такого "последовательного зла" превращается в игралище темных сил, в предтечу антихриста. В этом состоит, в частности, разгадка "долговечности" любого зла, невозможность "легко и сразу" наказать злодея, черного мага, колдуна. Но горе тому колдуну, кто захочет совершить нечто человеческое, - темные силы его оставляют и неуязвимость исчезает. Это мы видим на примере Бонапарта. На примере того же Ивана Грозного. Помните замечание Сталина насчет него? "Хлюпик. Грешит и кается!.." Замечание четкое и умное. Раскаяния Грозного после очередных преступлений сбивало его с пути неуязвимости, делая обычным человеком, - потому-то он и сгнил заживо в прямом смысле: причинноследственный механизм все-таки дотянулся до него.

Совсем другое дело наш родной Иосиф Виссарионович. Я вообще недоумеваю, отчего он умер. При его последовательном и беспощадном аморализме он должен был жить вечно. Впрочем, почти так и было. Умер ведь он не в бараке, не на свалке, а у себя дома, не разорван был на части "благодарным" народом, а в орденах лег, при всеобщем мороке "печали и скорби", который не кончается и сегодня. Можно только догадываться, к каким ухищрениям прибегли "светлые силы", чтобы оборвать бесконечное существование этого великана. Одна из мистических версий "борьбы за смерть" товарища Сталина описана в "Розе мира", тут нечего прибавить.

Рассуждая о тиранах века нынешнего, следует, конечно, признать, что Гитлер был "хлюпиком", несмотря на многие (и гигантские!) достижения его на пути последовательного зла. То, что он был "хлюпиком" (в терминологии Сталина), доказывает, в частности, его христианский обряд венчания с Евой Браун под грохот пушек советской артиллерии. Такой пробоины в "панцире" не сможет залатать и легион бесов. Потому он и сгинул, проиграв все вчистую, и праху его никто не поклонился.

"Хлюпиком", конечно, был и Наполеон. Его "подвел", главным образом, тот человеческий выбор, который он сделал в период "100 дней". Но можно сказать и подругому: истинное величие Бонапарта сказалось именно в этом выборе, который в мистическом смысле значил еще и то, что человек отказался быть кандидатом в антихристы, выбрав в конечном счете удел "обыкновенного смертного".

С этой точки зрения, как это не покажется странным, кармические законы есть законы сугубо человеческие, "мира сего". Они похожи на часовой механизм, обязательный для каждого при том условии, если он остается "просто человеком". Интересно, что так называемых "блюстителей кармы", гигантских демонических существ с собачьими головами, с изощренным интеллектом, но охлажденной сферой чувств Даниил Андреев описывает как существ пришлых, одинаково чуждых как для бесовского легиона, так и для "мира Света". Их главное качество - беспристрастность, они - гаранты непреложно автоматического исполнения закона воздаяния. Однако если человек становится игралищем темных сил, ставленником демонического лагеря, то могущества "блюстителей кармы" может оказаться недостаточно, чтобы обеспечить воздаяние за совершенные грехи.?[? Хочу, чтобы эти строки читатель воспринял как метафорические фигуры. Я лично "блюстителей кармы" не видел, хотя собак встречал множество.]

Но что же тогда случается с людьми "последовательно добрыми"? Как в их случае работают причинно-следственные механизмы? В нашей работе не хватает одной-единст-венной главы, в которой могла бы быть прослежена жизнь, например, православного святого. Увы. Я не чувствую в себе нравственных сил подступиться к подобному материалу. Мне кажется, что я не имею на это права.

Однако имею право назвать общую закономерность подобной праведной жизни. Житие любого святого имеет свой величественный прототип - земную жизнь Иисуса Христа. Что значат слова, которые часто звучат в христианской проповеди: "Он взял грехи мира на себя"? С точки зрения интересующей нас проблематики они значат следующее: праведник и святой не отвечают за свои грехи, потому что их нет (а те прегрешения, которые были в молодости, давно отмолены). Они отвечают за грехи других людей, всех нас. Христос как воплощенный Бог вообще "ответил", взял на себя грехи всего мира, то есть первородный грех праотцев, возможно, грехи не только человечества, но и всех живых существ природного царства. В подобной жизни причинно-следственная связь, которую мы рассматривали на примере трех исторических судеб, также "не работает" или работает совершенно по-особому. И здесь начинается скрытая от нас область, где логика и рационалистический ум бессильны.

Последовательный же грешник или Антихрист не отвечает за свои грехи до тех пор, пока без сомнений идет по дороге зла. До такого персонажа не могут дотянуться "блюстители кармы", так как его начинают "опекать" силы Ада.

В этом плане есть некоторая схожесть между жизнями грешника и праведника, в композициях их жизней причинноследственные связи ведут себя крайне необычно, например, "зависают", не хотят "работать" длительное время, покуда грешник "последователен". Другое дело, что итоги для душ грешника и праведника после смерти совершенно разные, они известны нам по учению православной церкви, и повторяться здесь нет необходимости.

Завершая краткое описание жизни Бонапарта и извиняясь за некоторые повторения, следует задаться еще одним метафизическим вопросом: что значит фраза Гегеля о том. что Наполеон есть осуществление идеи мирового духа, двигатель истории? В этом же ряду стоит выражение Герцена "большая дорога истории". Какое отношение могут иметь эти определения к нашей теме?

Мне сдается следующее: общая идея мирового развития, безусловно, объединительная. Недалеко то время, когда на месте ООН возникнет подобие мирового правительства, для которого нужен будет относительно однородный мир. В этом смысле завоеватели и крупнейший в новейшей истории - Бонапарт играют кем-то предначертанную роль, соединяя "разнородные" страны в однородное целое. Вне зависимости от субъективных устремлений. Наполеон годится на эту роль более всего. За Тамерланами и Тимурами прошлого не стояло "соблазнительной" идеи, которая могла бы объединить мир, только насилие. . . За Бонапартом же шли в полуфеодальную Европу "новые буржуазные отношения", силу которых мы познали только сегодня.

Из учения христианских мыслителей мы знаем и то, что грядущему Антихристу как раз и нужен подобный "однородный" мир хотя бы потому, чтобы встать во главе его, подчинив всех своей воле. Следовательно, любой объединитель, будь он кровавый тиран или гуманист, выполняет, в общем-то, довольно темную роль, служа тенденции, которую Гегель обозначил как "идею мирового духа". Наш Бонапарт, таким образом, действительно "двигатель", который ведет мировую историю к предначертанному финалу, известному нам из древних книг. . . Однако двигатель не совсем "отлаженный", дающий досадные "сбои" в тех местах, где требуется кровавость и кровавость. Можно презирать этот "двигатель", что он не довел дело до конца. Но можно и восхититься им за то, что все-таки не "довел", все-таки захотел превратиться из сверхчеловека в частное лицо. . .

Не представляется также случайным,

что подобная фигура вышла из недр Франции. Идеология энциклопедистов, их насмешливый атеизм и преклонение перед рациональным вполне подготовили почву для существа, находящегося вне моральных рамок, вне запретов и исключений.

В качестве короткого резюме хочу заметить следующее. Представленная здесь концепция не дает ответов на некоторые вопросы. Например, на самый страшный: отчего гибнут дети, которые не успели нагрешить?..

Не знаю. Не имею силы сказать и ответить. Я знаю лишь то, что разум может объяснить многое. Но есть сфера, где он бессилен, а всесильны лишь любовь и вера.

Но знаю также и то, что не следует не доверять разуму во всем. Эти строки есть плод, в основном, разума, и тешу себя надеждой, что не все в них ложно. "Ищите истину, и истина сделает вас свободными", - завещал нам Спаситель. Это и следует делать. Тем более, что каждый из нас ответит рано или поздно за содеянное: человек - еще в э т о й жизни, "сверхчеловек" - за гранью физического существования.

Иногда мне кажется, что с точки зрения причинно-следственной связи можно предсказать примерное будущее любого конкретного лица и свое собственное. Нельзя предсказать только смерти. Потому что "часа не знает никто". Так что будем "бодрствовать", как сказано в Евангелии, мужественно смотря в лицо неотвратимому.

PDF Generation

Generated on 30 августа 2013 г. by fb2pdf

version 3.14 http://www.fb2pdf.com/

Показать полностью…
687 Кб, 2 сентября 2014 в 15:14 - Россия, Москва, ГИТР, 2014 г., pdf
Рекомендуемые документы в приложении