Всё для Учёбы — студенческий файлообменник
1 монета
doc

Студенческий документ № 024677 из ИМПЭ им. Грибоедова

Фридрих Шиллер - Перчатка

Перед своим зверинцем,

С баронами, с наследным принцем,

Король Франциск сидел;

С высокого балкона он глядел

На поприще, сраженья ожидая;

За королём, обворожая

Цветущей прелестию взгляд,

Придворных дам являлся пышный ряд.

Король дал знак рукою -

Со стуком растворилась дверь:

И грозный зверь

С огромной головою,

Косматый лев

Выходит; Кругом глаза угрюмо водит;

И вот, всё оглядев,

Наморщил лоб с осанкой горделивой,

Пошевелил густою гривой,

И потянулся, и зевнул,

И лёг. Король опять рукой махнул -

Затвор железной двери грянул,

И смелый тигр из-за решётки прянул;

Но видит льва, робеет и ревёт,

Себя хвостом по рёбрам бьёт,

И крадётся, косяся взглядом,

И лижет морду языком,

И, обошедши льва кругом,

Рычит и с ним ложится рядом.

И в третий раз король махнул рукой -

Два барса дружною четой

В один прыжок над тигром очутились;

Но он удар им тяжкой лапой дал,

А лев с рыканьем встал...

Они смирились,

Оскалив зубы, отошли,

И зарычали, и легли.

И гости ждут, чтоб битва началася...

Вдруг женская с балкона сорвалася

Перчатка... все глядят за ней...

Она упала меж зверей.

Тогда на рыцаря Делоржа с лицемерной

И колкою улыбкою глядит

Его красавица и говорит:

"Когда меня, мой рыцарь верный,

Ты любишь так, как говоришь,

Ты мне перчатку возвратишь".

Делорж, не отвечав ни слова,

К зверям идёт,

Перчатку смело он берёт

И возвращается к собранью снова.

У рыцарей и дам при дерзости такой

От страха сердце помутилось;

А витязь молодой,

Как будто ничего с ним не случилось,

Спокойно всходит на балкон;

Рукоплесканьем встречен он;

Его приветствуют красавицыны взгляды...

Но, холодно приняв привет её очей,

В лицо перчатку ей

Он бросил и сказал: "Не требую награды".

Ивиковы журавли (пер. В. А. Жуковского)

На Посидонов пир веселый,

Куда стекались чада Гелы

Зреть бег коней и бой певцов,

Шел Ивик, скромный друг богов.

Ему с крылатою мечтою

Послал дар песней Аполлон:

И с лирой, с легкою клюкою,

Шел, вдохновенный, к Истму он.

Уже его открыли взоры

Вдали Акрокоринф и горы,

Слиянны с синевой небес.

Он входит в Посидонов лес...

Все тихо: лист не колыхнется;

Лишь журавлей по вышине

Шумящая станица вьется

В страны полуденны к весне.

"О спутники, ваш рой крылатый,

Досель мой верный провожатый,

Будь добрым знамением мне.

Сказав: прости! родной стране,

Чужого брега посетитель,

Ищу приюта, как и вы;

Да отвратит Зевес-хранитель

Беду от странничьей главы".

И с твердой верою в Зевеса

Он в глубину вступает леса;

Идет заглохшею тропой...

И зрит убийц перед собой.

Готов сразиться он с врагами;

Но час судьбы его приспел:

Знакомый с лирными струнами,

Напрячь он лука не умел.

К богам и к людям он взывает...

Лишь эхо стоны повторяет -

В ужасном лесе жизни нет.

"И так погибну в цвете лет,

Истлею здесь без погребенья

И не оплакан от друзей;

И сим врагам не будет мщенья

Ни от богов, ни от людей".

И он боролся уж с кончиной...

Вдруг... шум от стаи журавлиной;

Он слышит (взор уже угас)

Их жалобно-стенящий глас.

"Вы, журавли под небесами,

Я вас в свидетели зову!

Да грянет, привлеченный вами,

Зевесов гром на их главу"

И труп узрели обнаженный:

Рукой убийцы искаженны

Черты прекрасного лица.

Коринфский друг узнал певца.

"И ты ль недвижим предо мною?

И на главу твою, певец,

Я мнил торжественной рукою

Сосновый положить венец".

И внемлют гости Посидона,

Что пал наперсник Аполлона...

Вся Греция поражена;

Для всех сердец печаль одна.

И с диким ревом исступленья

Пританов окружил народ,

И вопит: "Старцы, мщенья, мщенья!

Злодеям казнь, их сгибни род!"

Но где их след? Кому приметно

Лицо врага в толпе несметной

Притекших в Посидонов храм?

Они ругаются богам.

И кто ж - разбойник ли презренный

Иль тайный враг удар нанес?

Лишь Гелиос то зрел священный,

Все озаряющий с небес.

С подъятой, может быть, главою,

Между шумящею толпою,

Злодей сокрыт в сей самый час

И хладно внемлет скорби глас;

Иль в капище, склонив колени,

Жжет ладан гнусною рукой;

Или теснится на ступени

Амфитеатра за толпой,

Где, устремив на сцену взоры

(Чуть могут их сдержать подпоры),

Пришед из ближних, дальних стран,

Шумя, как смутный океан,

Над рядом ряд, сидят народы;

И движутся, как в бурю лес,

Людьми кипящи переходы,

Всходя до синевы небес.

И кто сочтет разноплеменных,

Сим торжеством соединенных?

Пришли отвсюду: от Афин,

От древней Спарты, от Микин,

С пределов Азии далекой,

С Эгейских вод, с Фракийских гор.

И сели в тишине глубокой,

И тихо выступает хор.

По древнему обряду, важно,

Походкой мерной и протяжной,

Священным страхом окружен,

Обходит вкруг театра он.

Не шествуют так персти чада;

Не здесь их колыбель была.

Их стана дивная громада

Предел земного перешла.

Идут с поникшими главами

И движут тощими руками

Свечи, от коих темный свет;

И в их ланитах крови нет;

Их мертвы лица, очи впалы;

И свитые меж их власов

Эхидны движут с свистом жалы,

Являя страшный ряд зубов.

И стали вкруг, сверкая взором;

И гимн запели диким хором,

В сердца вонзающий боязнь;

И в нем преступник слышит: казнь!

Гроза души, ума смутитель,

Эринний страшный хор гремит;

И, цепенея, внемлет зритель;

И лира, онемев, молчит:

"Блажен, кто незнаком с виною,

Кто чист младенчески душою!

Мы не дерзнем ему вослед;

Ему чужда дорога бед...

Но вам, убийцы, горе, горе!

Как тень, за вами всюду мы,

С грозою мщения во взоре,

Ужасные созданья тьмы.

Не мните скрыться - мы с крылами;

Вы в лес, вы в бездну - мы за вами;

И, спутав вас в своих сетях,

Растерзанных бросаем в прах.

Вам покаянье не защита;

Ваш стон, ваш плач - веселье нам;

Терзать вас будем до Коцита,

Но не покинем вас и там".

И песнь ужасных замолчала;

И над внимавшими лежала,

Богинь присутствием полна,

Как над могилой, тишина.

И тихой, мерною стопою

Они обратно потекли,

Склонив главы, рука с рукою,

И скрылись медленно вдали.

И зритель - зыблемый сомненьем

Меж истиной и заблужденьем -

Со страхом мнит о Силе той,

Которая, во мгле густой

Скрывался, неизбежима,

Вьет нити роковых сетей,

Во глубине лишь сердца зрима,

Но скрыта от дневных лучей.

И всё, и всё еще в молчанье...

Вдруг на ступенях восклицанье:

"Парфений, слышишь?.. Крик вдали -

То Ивиковы журавли!.."

И небо вдруг покрылось тьмою;

И воздух весь от крыл шумит;

И видят... черной полосою

Станица журавлей летит.

"Что? Ивик!.." Все поколебалось -

И имя Ивика помчалось

Из уст в уста... шумит народ,

Как бурная пучина вод.

"Наш добрый Ивик! наш сраженный

Врагом незнаемым поэт!..

Что, что в сем слове сокровенно?

И что сих журавлей полет?"

И всем сердцам в одно мгновенье,

Как будто свыше откровенье,

Блеснула мысль: "Убийца тут;

То Эвменид ужасных суд;

Отмщенье за певца готово;

Себе преступник изменил.

К суду и тот, кто молвил слово,

И тот, кем он внимаем был!"

И, бледен, трепетен, смятенный,

Незапной речью обличенный,

Исторгнут из толпы злодей:

Перед седалище судей

Он привлечен с своим клевретом;

Смущенный вид, склоненный взор

И тщетный плач был их ответом;

И смерть была им приговор.

КУБОК Баллада

"Кто, рыцарь ли знатный иль латник простой,

В ту бездну прыгнет с вышины?

Бросаю мой кубок туда золотой:

Кто сыщет во тьме глубины

Мой кубок и с ним возвратится безвредно,

Тому он и будет наградой победной".

Так царь возгласил и с высокой скалы,

Висевшей над бездной морской,

В пучину бездонной, зияющей мглы

Он бросил свой кубок златой.

"Кто, смелый, на подвиг опасный решится?

Кто сыщет мой кубок и с ним возвратится?"

Но рыцарь и латник недвижно стоят;

Молчанье - на вызов ответ;

В молчанье на грозное море глядят;

За кубком отважного нет.

И в третий раз царь возгласил громогласно:

"Отыщется ль смелый на подвиг опасный?"

И все безответны... вдруг паж молодой

Смиренно и дерзко вперёд;

Он снял епанчу, снял пояс он свой;

Их молча на землю кладёт...

И дамы и рыцари мыслят, безгласны:

"Ах! юноша, кто ты? Куда ты, прекрасный?"

И он подступает к наклону скалы

И взор устремил в глубину...

Из чрева пучины бежали валы,

Шумя и гремя, в вышину;

И волны спирались, и пена кипела:

Как будто гроза, наступая, ревела.

И воет, и свищет, и бьёт, и шипит,

Как влага, мешаясь с огнём,

Волна за волною; и к небу летит

Дымящимся пена столбом;

Пучина бунтует, пучина клокочет...

Не море ль из моря извергнуться хочет?

И вдруг, успокоясь, волненье легло;

И грозно из пены седой.

Разинулось чёрною щелью жерло;

И воды обратно толпой

Помчались во глубь истощённого чрева;

И глубь застонала от грома и рёва.

И он, упредя разъярённый прилив,

Спасителя-бога призвал...

И дрогнули зрители, все возопив, -

Уж юноша в бездне пропал.

И бездна таинственно зев свой закрыла:

Его не спасёт никакая уж сила.

Над бездной утихло... в ней глухо шумит...

И каждый, очей отвести

Не смея от бездны, печально твердит:

"Красавец отважный, прости!"

Всеётише и тише на дне её воет...

И сердце у всех ожиданием ноет.

"Хоть брось ты туда свой венец золотой,

Сказав: кто венец возвратит,

Тот с ним и престол мой разделит со мной! -

Меня твой престол не прельстит.

Того, что скрывает та бездна немая,

Ничья здесь душа не расскажет живая.

Немало судов, закружённых волной,

Глотала её глубина:

Все мелкой назад вылетали щепой

С её неприступного дна..."

Но слышится снова в пучине глубокой

Как будто роптанье грозы недалёкой.

И воет, и свищет, и бьёт, и шипит,

Как влага, мешаясь с огнём,

Волна за волною; и к небу летит

Дымящимся пена столбом...

И брызнул поток с оглушительным рёвом,

Извергнутый бездны зияющим зевом.

Вдруг... что-то сквозь пену седой глубины

Мелькнуло живой белизной...

Мелькнула рука и плечо из волны...

И борется, спорит с волной...

И видят - весь берег потрясся от клича -

Он левою правит, а в правой добыча.

И долго дышал он, и тяжко дышал,

И божий приветствовал свет...

И каждый с весельём "Он жив! - повторял. -

Чудеснее подвига нет!

Из тёмного гроба, из пропасти влажной

Спас душу живую красавец отважный".

Он на берег вышел; он встречен толпой;

К царёвым ногам он упал

И кубок у ног положил золотой;

И дочери царь приказал:

Дать юноше кубок с струёй винограда;

И в сладость была для него та награда.

"Да здравствует царь! Кто живёт на земле,

Тот жизнью земной веселись!

Но страшно в подземной таинственной мгле...

И смертный пред богом смирись:

И мыслью своей не желай дерзновенно

Знать тайны, им мудро от нас сокровенной.

Стрелою стремглав полетел я туда...

И вдруг мне навстречу поток;

Из трещины камня лилася вода;

И вихорь ужасный повлёк

Меня в глубину с непонятною силой...

И страшно меня там кружило и било.

Но богу молитву тогда я принёс,

И он мне спасителем был:

Торчащий из мглы я увидел утёс

И крепко его обхватил;

Висел там и кубок на ветви коралла:

В бездонное влага его не умчала.

И смутно всё было внизу подо мной,

В пурпуровом сумраке там,

Всё спало для слуха в той бездне глухой;

Но виделось страшно очам,

Как двигались в ней безобразные груды,

Морской глубины несказанные чуды.

Я видел, как в чёрной пучине кипят,

В громадный свиваяся клуб:

И млат водяной, и уродливый скат,

И ужас морей однозуб;

И смертью грозил мне, зубами сверкая,

Мокой ненасытный, гиена морская.

И был я один с неизбелсной судьбой,

От взора людей далеко;

Один меж чудовищ, с любящей душой,

Во чреве земли глубоко,

Под звуком живым человечьего слова,

Меж страшных жильцов подземелья немого.

И я содрогался... вдруг слышу: ползёт

Стоногое грозно из мглы,

И хочет схватить, и разинулся рот...

Я в ужасе прочь от скалы!..

То было спасеньем: я схвачен приливом

И выброшен вверх водомёта порывом".

Чудесен рассказ показался царю:

"Мой кубок возьми золотой;

Но с ним я и перстень тебе подарю,

В котором алмаз дорогой,

Когда ты на подвиг отважишься снова

И тайны все дна перескажешь морского".

То слыша, царевна, с волненьем в груди,

Краснея, царю говорит:

"Довольно, родитель, его пощади!

Подобное кто совершит?

И если уж должно быть опыту снова,

То рыцаря вышли, не пажа младого".

Но царь, не внимая, свой кубок златой

В пучину швырнул с высоты:

"И будешь здесь рыцарь любимейший мой,

Когда с ним воротишься, ты;

И дочь моя, ныне твоя предо мною

Заступница, будет твоею женою".

В нём жизнью небесной душа зажжена;

Отважность сверкнула в очах;

Он видит: краснеет, бледнеет она;

Он видит: в ней жалость и страх...

Тогда, неописанной радостью полный,

На жизнь и погибель он кинулся в волны...

Утихнула бездна... и снова шумит...

И пеною снова полна...

И с трепетом в бездну царевна глядит...

И бьёт за волною волна...

Приходит, уходит волна быстротечно:

А юноши нет и не будет уж вечно.

Поликратов перстень

На кровле он стоял высоко

И на Самос богатый око

С весельём гордым преклонял.

"Сколь щедро взыскан я богами!

Сколь счастлив я между царями!" -

Царю Египта он сказал.

"Тебе благоприятны боги;

Они к твоим врагам лишь строги,

И всех их предали тебе;

Но жив один, опасный мститель;

Пока он дышит... победитель,

Не доверяй своей судьбе".

Ещё не кончил он ответа,

Как из союзного Милета

Явился присланный гонец:

"Победой ты украшен новой;

Да обовьёт опять лавровый

Главу властителя венец;

Твой враг постигнут строгой местью;

Меня послал к вам с этой вестью

Наш полководец Полидор".

Рука гонца сосуд держала:

В сосуде голова лежала;

Врага узнал в ней царский взор.

И гость воскликнул с содроганьем:

"Страшись! Судьба очарованьем

Тебя к погибели влечёт.

Неверные морские волны

Обломков корабельных полны;

Ещё не в пристани твой флот".

Ещё слова его звучали...

А клики брег уж оглашали.

Народ на пристани кипел;

И в пристань, царь морей крылатый,

Дарами дальних стран богатый,

Флот торжествующий влетел.

И гость, увидя то, бледнеет:

"Тебе Фортуна благодеет...

Но ты не верь - здесь хитрый ков,

Здесь тайная погибель скрыта:

Разбойники морские Крита

От здешних близко берегов".

И только выронил он слово,

Гонец вбегает с вестью новой:

"Победа, царь! Судьбе хвала!

Мы торжествуем над врагами!

Флот критский истреблён богами:

Его их буря пожрала".

Испуган гость нежданной вестью:

"Ты счастлив, но Судьбины лестью

Такое счастье мнится мне.

Здесь вечны блага не бывали,

И никогда нам без печали

Не доставалися оне.

И мне всё в жизни улыбалось,

Неизменяемо, казалось,

Я силой вышней был храним;

Все блага прочил я для сына...

Его, его взяла Судьбина;

Я долг мой сыном заплатил.

Чтоб верной избежать напасти,

Моли невидимые Власти

Подлить печали в твой фиал.

Судьба и в милостях мздоимец:

Какой, какой её любимец

Свой век не бедственно кончал?

Когда ж в несчастье Рок откажет,

Исполни то, что друг твой скажет:

Ты призови несчастье сам.

Твои сокровища несметны:

Из них скорей, как дар заветный,

Отдай любимое богам".

Он гостю внемлет с содроганьем:

"Моим избранным достояньем

Доныне этот перстень был;

Но я готов Властям незримым

Добром пожертвовать любимым..."

И перстень в море он пустил.

Наутро, только луч денницы

Озолотил верхи столицы,

К царю является рыбарь:

"Я рыбу, пойманную мною,

Чудовище величиною,

Тебе принёс в подарок, царь!"

Царь изъявил благоволенье...

Вдруг царский повар в исступленье

С нежданной вестию бежит:

"Найден твой перстень драгоценный,

Огромной рыбой поглощённый,

Он в ней ножом моим открыт".

Тут гость, как поражённый громом,

Сказал: "Беда над этим домом!

Нельзя мне другом быть твоим;

На смерть ты обречён Судьбою,

Бегу, чтоб здесь не пасть с тобою..."

Сказал и разлучился с ним.

Рыцарь Тогенбрук

"Сладко мне твоей сестрою,

Милый рыцарь, быть;

Но любовию иною

Не могу любить:

При разлуке, при свиданье

Сердце в тишине -

И любви твоей страданье

Непонятно мне".

Он глядит с немой печалью -

Участь решена;

Руку сжал ей; крепкой сталью

Грудь обложена;

Звонкий рог созвал дружину;

Все уж на конях;

И помчались в Палестину,

Крест на раменах.

Уж в толпе врагов сверкают

Грозно шлемы их;

Уж отвагой изумляют

Чуждых и своих.

Тогенбург лишь выйдет к бою:

Сарацин бежит...

Но душа в нем все тоскою

Прежнею болит.

Год прошел без утоленья...

Нет уж сил страдать;

Не найти ему забвенья -

И покинул рать.

Зрит корабль - шумят ветрилы,

Бьет в корму волна -

Сел и поплыл в край тот милый,

Где цветет она.

Но стучится к ней напрасно

В двери пилигрим;

Ах, они с молвой ужасной

Отперлись пред ним:

"Узы вечного обета

Приняла она;

И, погибшая для света,

Богу отдана".

Пышны праотцев палаты

Бросить он спешит;

Навсегда покинул латы;

Конь навек забыт;

Власяной покрыт одеждой,

Инок в цвете лет,

Неукрашенный надеждой

Он оставил свет.

И в убогой келье скрылся

Близ долины той,

Где меж темных лип светился

Монастырь святой:

Там - сияло ль утро ясно,

Вечер ли темнел -

В ожиданье, с мукой страстной,

Он один сидел.

И душе его унылой

Счастье там одно:

Дожидаться, чтоб у милой

Стукнуло окно,

Чтоб прекрасная явилась,

Чтоб от вышины

В тихий дол лицом склонилась,

Ангел тишины.

И дождавшися, на ложе

Простирался он;

И надежда: завтра то же!

Услаждала сон.

Время годы уводило...

Для него ж одно:

Ждать, как ждал он, чтоб у милой

Стукнуло окно;

Чтоб прекрасная явилась;

Чтоб от вышины

В тихий дол лицом склонилась,

Ангел тишины.

Раз - туманно утро было -

Мертв он там сидел,

Бледен ликом, и уныло

На окно глядел.

Ода к радости

перевод И.Миримского

Радость, пламя неземное,

Райский дух, слетевший к нам,

Опьяненные тобою,

Мы вошли в твой светлый храм.

Ты сближаешь без усилья

Всех разрозненных враждой,

Там, где ты раскинешь крылья,

Люди - братья меж собой.

Хор

Обнимитесь, миллионы!

Слейтесь в радости одной!

Там, над звёздною страной, -

Бог, в любви пресуществлённый!

Кто сберёг в житейской вьюге

Дружбу друга своего,

Верен был своей подруге, -

Влейся в наше торжество!

Кто презрел в земной юдоли

Теплоту душевных уз,

Тот в слезах, по доброй воле,

Пусть покинет наш союз!

1

Показать полностью…
Рекомендуемые документы в приложении