Всё для Учёбы — студенческий файлообменник
1 монета
docx

Студенческий документ № 049129 из МГИК (бывш. МГУКИ)

Мы...

(Стихотворение Н. Майорова)

Есть в голосе моем звучание металла.

Я в жизнь вошел тяжелым и прямым.

Не все умрет. Не все войдет в каталог.

Но только пусть под именем моим

Потомок различит в архивном хламе

Кусок горячей, верной нам земли,

Где мы прошли с обугленными ртами

И мужество, как знамя, пронесли.

Мы жгли костры и вспять пускали реки.

Нам не хватало неба и воды.

Упрямой жизни в каждом человеке

Железом обозначены следы -

Так в нас запали прошлого приметы.

А как любили мы - спросите жен!

Пройдут века, и вам солгут портреты,

Где нашей жизни ход изображен.

Мы были высоки, русоволосы.

Вы в книгах прочитаете, как миф,

О людях, что ушли, не долюбив,

Не докурив последней папиросы.

Когда б не бой, не вечные исканья

Крутых путей к последней высоте,

Мы б сохранились в бронзовых ваяньях,

В столбцах газет, в набросках на холсте.

Но время шло. Меняли реки русла.

И жили мы, не тратя лишних слов,

Чтоб к вам прийти лишь в пересказах устных

Да в серой прозе наших дневников.

Мы брали пламя голыми руками.

Грудь раскрывали ветру. Из ковша

Тянули воду полными глотками

И в женщину влюблялись не спеша.

И шли вперед, и падали, и, еле

В обмотках грубых ноги волоча,

Мы видели, как женщины глядели

На нашего шального трубача.

А тот трубил, мир ни во что не ставя

(Ремень сползал с покатого плеча),

Он тоже дома женщину оставил,

Не оглянувшись даже сгоряча.

Был камень тверд, уступы каменисты,

Почти со всех сторон окружены,

Глядели вверх - и небо было чисто,

Как светлый лоб оставленной жены.

Так я пишу. Пусть неточны слова,

И слог тяжел, и выраженья грубы!

О нас прошла всесветная молва.

Нам жажда зноем выпрямила губы.

Мир, как окно, для воздуха распахнут,

Он нами пройден, пройден до конца,

И хорошо, что руки наши пахнут

Угрюмой песней верного свинца.

И, как бы ни давили память годы,

Нас не забудут потому вовек,

Что, всей планете делая погоду,

Мы в плоть одели слово ЧЕЛОВЕК.

Соловьи

О мёртвых мы поговорим потом.

Смерть на войне обычна и сурова.

И всё-таки мы воздух ловим ртом

При гибели товарищей. Ни слова

Не говорим. Не поднимая глаз,

В сырой земле выкапываем яму.

Мир груб и прост. Сердца сгорели. В нас

Остался только пепел, да упрямо

Обветренные скулы сведены.

Трёхсотпятидесятый день войны.

Ещё рассвет по листьям не дрожал,

И для острастки били пулемёты...

Вот это место. Здесь он умирал -

Товарищ мой из пулемётной роты.

Тут бесполезно было звать врачей,

Не дотянул бы он и до рассвета.

Он не нуждался в помощи ничьей.

Он умирал. И, понимая это,

Смотрел на нас и молча ждал конца,

И как-то улыбался неумело.

Загар сначала отошёл с лица,

Потом оно, темнея, каменело.

Ну, стой и жди. Застынь. Оцепеней.

Запри все чувства сразу на защёлку.

Вот тут и появился соловей,

Несмело и томительно защёлкал.

Потом сильней, входя в горячий пыл,

Как будто сразу вырвавшись из плена,

Как будто сразу обо всём забыл,

Высвистывая тонкие колена.

Мир раскрывался. Набухал росой.

Как будто бы ещё едва означась,

Здесь рядом с нами возникал другой

В каком-то новом сочетанье качеств.

Как время, по траншеям тёк песок.

К воде тянулись корни у обрыва,

И ландыш, приподнявшись на носок,

Заглядывал в воронку от разрыва.

Ещё минута - задымит сирень

Клубами фиолетового дыма.

Она пришла обескуражить день.

Она везде. Она непроходима.

Ещё мгновенье - перекосит рот

От сердце раздирающего крика.

Но успокойся, посмотри: цветёт,

Цветёт на минном поле земляника!

Лесная яблонь осыпает цвет,

Пропитан воздух ландышем и мятой...

А соловей свистит. Ему в ответ

Ещё - второй, ещё - четвёртый, пятый.

Звенят стрижи. Малиновки поют.

И где-то возле, где-то рядом, рядом

Раскидан настороженный уют

Тяжёлым громыхающим снарядом.

А мир гремит на сотни вёрст окрест,

Как будто смерти не бывало места,

Шумит неумолкающий оркестр,

И нет преград для этого оркестра.

Весь этот лес листом и корнем каждым,

Ни капли не сочувствуя беде,

С невероятной, яростною жаждой

Тянулся к солнцу, к жизни и к воде.

Да, это жизнь. Её живые звенья,

Её крутой, бурлящий водоём.

Мы, кажется, забыли на мгновенье

О друге умирающем своём.

Горячий луч последнего рассвета

Едва коснулся острого лица.

Он умирал. И, понимая это,

Смотрел на нас и молча ждал конца.

Нелепа смерть. Она глупа. Тем боле

Когда он, руки разбросав свои,

Сказал: "Ребята, напишите Поле:

У нас сегодня пели соловьи".

И сразу канул в омут тишины

Трёхсотпятидесятый день войны.

Он не дожил, не долюбил, не допил,

Не доучился, книг не дочитал.

Я был с ним рядом. Я в одном окопе,

Как он о Поле, о тебе мечтал.

И, может быть, в песке, в размытой глине,

Захлебываясь в собственной крови,

Скажу: "Ребята, дайте знать Ирине:

У нас сегодня пели соловьи".

И полетит письмо из этих мест

Туда, в Москву, на Зубовский проезд.

Пусть даже так. Потом просохнут слёзы,

И не со мной, так с кем-нибудь вдвоём

У той поджигородовской берёзы

Ты всмотришься в зелёный водоём.

Пусть даже так. Потом родятся дети

Для подвигов, для песен, для любви.

Пусть их разбудят рано на рассвете

Томительные наши соловьи.

Пусть им навстречу солнце зноем брызнет

И облака потянутся гуртом.

Я славлю смерть во имя нашей жизни.

О мёртвых мы поговорим потом.

1942

Яблоки

Дом украшали синие наличники,

И сад вокруг качало ветерком.

Дед Парамон за фрукты брал наличными,

А нам всегда грозил

Дробовиком.

По жадности овчарок не держал он

И, только вечер, -

Выходил в дозор.

А яблонная тучная держава

Наваливалась прямо на забор.

Мне мать всегда

Наказывала строго:

- Куплю ведь яблок, только попроси,

Но к Парамону позабудь дорогу.

Ведь искалечит... Боже упаси...

А сад, который дед стерёг и холил,

Всё набирался силы у земли...

Но к нам однажды

В солнечную школу

Солдат в бинтах кровавых привезли.

И мне она запомнилась надолго -

Обычная картина той поры:

Шли женщины

Из нашего посёлка,

Несли туда нехитрые дары.

Та - молоко,

Та огурцы в лукошке,

А та - медку в стакане и табак.

И мне тогда сказал дружок Алёшка:

- Им яблоки полезны знаешь как!..

Я помню ночь

Задумчивую, тихую,

В белёсой дымке спал запретный сад.

И было слышно, как кузнечик тикает,

Как яблоки на веточке висят.

Я подтянул сползающие брюки.

Откуда ждать

Карающей беды?

А яблони совали прямо в руки

Тяжёлые прохладные плоды.

Но Парамон не пал.

Раздвинув ветви,

Уже ловил меня он на прицел.

И грянул гром.

Хлестнул свинцовый ветер.

И только чудом я остался цел...

А матери

Не ведали про это,

Хотя от всех невзгод нас берегли...

Четыре бело-розовых ранета

Мы в госпиталь

Наутро принесли...

И сколько было

Солнечных улыбок!

Тянулись руки к прелести земной.

Нам говорили ласково:

"Спасибо..." -

Солдаты, опалённые войной.

Приподнимая памяти завесу,

Я различаю

Душ людских родство.

... Когда-то Прометей

Украл у Зевса

Огонь. Но разве это воровство?

1962

БАЛЛАДА О ЗЕНИТЧИЦАХ

Как разглядеть за днями

след нечёткий?

Хочу приблизить к сердцу

этот след...

На батарее

были сплошь -

девчонки.

А старшей было

восемнадцать лет.

Лихая чёлка

над прищуром хитрым,

бравурное презрение к войне...

В то утро

танки вышли

прямо к Химкам.

Те самые.

С крестами на броне.

И старшая,

действительно старея,

как от кошмара заслонясь рукой,

скомандовала тонко:

- Батарея-а-а!

(Ой мамочка!..

Ой родная!..)

Огонь! - И -

залп! И тут они

заголосили,

девчоночки.

Запричитали всласть.

Как будто бы

вся бабья боль

России

в девчонках этих

вдруг отозвалась.

Кружилось небо -

снежное,

рябое. Был ветер

обжигающе горяч.

Былинный плач

висел над полем боя,

он был слышней разрывов,

этот плач!

Ему - протяжному -

земля внимала,

остановясь на смертном рубеже.

- Ой, мамочка!..

- Ой, страшно мне!..

- Ой, мама!.. -

И снова: - Батарея-а-а! -

И уже пред ними,

посреди земного шара,

левее безымянного бугра

горели неправдоподобно жарко

четыре чёрных

танковых костра.

Раскатывалось эхо над полями,

бой медленною кровью истекал...

Зенитчицы кричали

и стреляли,

размазывая слёзы по щекам.

И падали.

И поднимались снова.

Впервые защищая наяву

и честь свою

(в буквальном смысле слова!).

И Родину.

И маму. И Москву.

Весенние пружинящие ветки.

Торжественность

венчального стола.

Неслышанное:

"Ты моя - навеки!.."

Несказанное:

"Я тебя ждала..."

И губы мужа.

И его ладони.

Смешное бормотание

во сне. И то, чтоб закричать

в родильном

доме:

"Ой, мамочка!

Ой, мама, страшно мне!!"

И ласточку.

И дождик над Арбатом.

И ощущенье

полной тишины...

...Пришло к ним это после.

В сорок пятом.

Конечно, к тем,

кто сам пришёл

с войны.

ВДОГОНКУ УПЛЫВАЮЩЕЙ ПО НЕВЕ ЛЬДИНЕ

1966, Москва

Был год сорок второй,

Меня шатало

От голода,

От горя,

От тоски.

Но шла весна -

Ей было горя мало

До этих бед.

Разбитый на куски,

Как рафинад сырой и ноздреватый,

Под голубой Литейного пролет,

Размеренно раскачивая латы,

Шел по Неве с Дороги жизни лед.

И где-то там

Невы посередине,

Я увидал с Литейного моста

На медленно качающейся льдине -

Отчетливо

Подобие креста.

А льдинка подплывала,

За быками

Перед мостом замедлила разбег.

Крестообразно,

В стороны руками,

Был в эту льдину впаян человек.

Нет, не солдат, убитый под Дубровкой

На окаянном "Невском пятачке",

А мальчик,

По-мальчишески неловкий,

В ремесленном кургузном пиджачке.

Как он погиб на Ладоге,

Не знаю.

Был пулей сбит или замерз в метель.

...По всем морям,

Подтаявшая с краю,

Плывет его хрустальная постель.

Плывет под блеском всех ночных созвездий,

Как в колыбели,

На седой волне.

...Я видел мир,

Я полземли изъездил,

И время душу раскрывало мне.

Смеялись дети в Лондоне.

Плясали

В Антафагасте школьники.

А он Все плыл и плыл в неведомые дали,

Как тихий стон

Сквозь материнский сон.

Землятресенья встряхивали суши.

Вулканы притормаживали пыл.

Ревели бомбы.

И немели души.

А он в хрустальной колыбели плыл.

Моей душе покоя больше нету.

Всегда, Везде,

Во сне и наяву,

Пока я жив,

Я с ним плыву по свету,

Сквозь память человечеству плыву.

О да - и н а ч е н е м о г л и

ни те бойцы, ни те шофёры,

когда грузовики вели

по озеру в голодный город.

Холодный ровный свет луны,

снега сияют исступлённо,

и со стеклянной вышины

врагу отчётливо видны

внизу идущие колонны.

И воет, воет небосвод,

и свищет воздух, и скрежещет,

под бомбами ломаясь, лёд,

и озеро в воронки плещет.

Но вражеской бомбёжки хуже,

ещё мучительней и злей -

сорокаградусная стужа,

владычащая на земле.

Казалось - солнце не взойдёт.

Навеки ночь в застывших звёздах,

навеки лунный снег, и лёд,

и голубой свистящий воздух.

Казалось, что конец земли...

Но сквозь остывшую планету

на Ленинград машины шли:

он жив ещё. Он рядом где-то.

На Ленинград, на Ленинград!

Там на два дня осталось хлеба,

там матери под тёмным небом

толпой у булочной стоят,

и дрогнут, и молчат, и ждут,

прислушиваются тревожно:

"К заре, сказали, привезут..."

"Гражданочки, держаться можно..."

И было так: на всём ходу

машина задняя осела.

Шофёр вскочил, шофёр на льду.

"Ну, так и есть - мотор заело.

Ремонт на пять минут, пустяк.

Поломка эта - не угроза,

да рук не разогнуть никак:

их на руле свело морозом.

Чуть разогнёшь - опять сведёт.

Стоять? А хлеб? Других дождаться?

А хлеб - две тонны? Он спасёт

шестнадцать тысяч ленинградцев".

И вот - в бензине руки он

смочил, поджёг их от мотора,

и быстро двинулся ремонт

в пылающих руках шофёра.

Вперёд! Как ноют волдыри,

примёрзли к варежкам ладони.

Но он доставит хлеб, пригонит

к хлебопекарне до зари.

Шестнадцать тысяч матерей

пайки получат на заре -

сто двадцать пять блокадных грамм

с огнём и кровью пополам.

...О, мы познали в декабре -

не зря "священным даром" назван

обычный хлеб, и тяжкий грех -

хотя бы крошку бросить наземь:

таким людским страданьем он,

такой большой любовью братской

для нас отныне освящён,

наш хлеб насущный, ленинградский.

ЕЛКА

На втором Белорусском еще продолжалось затишье,

Шел к закату короткий последний декабрьский день.

Сухарями в землянке хрустели голодные мыши,

Прибежавшие к нам из сожженных дотла деревень.

Новогоднюю ночь третий раз я на фронте встречала.

Показалось - конца не предвидится этой войне.

Захотелось домой, поняла, что смертельно устала.

(Виновато затишье - совсем не до грусти в огне!)

Показалась могилой землянка в четыре наката.

Умирала печурка. Под ватник забрался мороз...

Тут влетели со смехом из ротной разведки ребята:

- Почему ты одна? И чего ты повесила нос?

Вышла с ними на волю, на злой ветерок из землянки.

Посмотрела на небо - ракета ль сгорела, звезда?

Прогревая моторы, ревели немецкие танки,

Иногда минометы палили незнамо куда.

А когда с полутьмой я освоилась мало-помалу,

То застыла не веря: пожарами освещена

Горделиво и скромно красавица елка стояла!

И откуда взялась среди чистого поля она?

Не игрушки на ней, а натертые гильзы блестели,

Между банок с тушенкой трофейный висел шоколад...

Рукавицею трогая лапы замерзшие ели,

Я сквозь слезы смотрела на сразу притихших ребят.

Дорогие мои д`артаньяны из ротной разведки!

Я люблю вас! И буду любить вас до смерти,

всю жизнь!

Я зарылась лицом в эти детством пропахшие ветки...

Вдруг обвал артналета и чья-то команда: "Ложись!"

Контратака! Пробил санитарную сумку осколок,

Я бинтую ребят на взбесившемся черном снегу...

Сколько было потом новогодних сверкающих елок!

Их забыла, а эту забыть не могу...

Неизвестный - реквием в двух шагах, с эпилогом

Лейтенант Неизвестный Эрнст.

На тысячи вёрст кругом

равнину утюжит смерть

огненным утюгом.

В атаку взвод не поднять,

Но родина в радиосеть:

"В атаку- зовёт - твою мать!"

И Эрнст отвечает: "Есть".

Но взводик твой землю ест.

Он доблестно недвижим.

Лейтенант Неизвестный Эрнст

идёт наступать

один!

И смерть говорит: "Прочь!

Ты же один, как перст.

Против кого ты прёшь?

Против громады, Эрнст!

Против -

четырехмиллионопятьсотсорокасемитысячевосемь-

сотдвадцатитрёхквадратнокилометрового чудища

против,-

против армии, флота,

и угарного сброда,

против - культпросветвышибал,

против национал-

социализма,- против!

Против глобальных зверств.

Ты уже мёртв, сопляк"?..

"Ещё бы",- решает Эрнст

И делает Первый шаг!

И Жизнь говорит: "Эрик,

живые нужны живым,

Качнётся сирень по скверам

уж не тебе - им,

не будет -

1945, 1949, 1956, 1963 - не будет,

и только формула убитого человечества станет -

3823568004 + 1,

и ты не поступить в Университет,

и не перейдёшь на скульптурный,

и никогда не поймёшь, что горячий гипс пахнет,

как парное молоко.

Не будет мастерской на Сретенке, которая запирается

на проволочку,

не будет выставки в Манеже,

не будет сердечной беседы с Никитой Сергеевичем,

и 14 апреля 1964 года не забежит Динка

и не положит на гипсовую модель мизинца с облупившимся маникюром,

и она не вырвется, не убежит

и не прибежит назавтра утром, и опять не убежит,

и совсем не прибежит.

Не будет ни Динки, ни гипса,

вернее, будут - но для других,

а для тебя никогда, ничего -

не! не! не!..

Лишь мама сползёт у двери

с конвертом, в котором смерть.

Ты понимаешь, Эрик"?!

"Ещё бы",- думает Эрнст.

Но выше Жизни и Смерти,

пронзающее, как свет,

нас требует что-то третье,-

чем выделен человек.

Животные жизнь берут.

Лишь люди жизнь отдают.

Тревожаще и прожекторно,

в отличие от зверей,-

способность к самопожертвованию

единственна у людей.

Единственная Россия,

единственная моя,

единственное спасибо,

что ты избрала меня.

Лейтенант Неизвестный Эрнст,

когда окружён бабьём,

как ихтиозавр нетрезв,

ты пьёшь за ночным столом,

когда пижоны и паиньки

пищат, что ты слаб в гульбе,

я чувствую,

как Памятник

ворочается в тебе.

Я голову обнажу

и вежливо им скажу:

"Конечно, вы свежевыбриты

и вкус вам не изменял.

Но были ли вы убиты

за родину наповал?"

"Иван" (поэма)

Автор: Геннадий Серебряков

1 Он даже был красив, наверно,

Голубоглаз и белокур -

Тот немец, что пришёл в деревню

До русских баб и русских кур.

Метался женский голос:

- Лидка-а!

Ну где же ты? А ну - домой!.. -

Бежала к старенькой калитке

Девчонка с русою косой.

Глаза, нацеленные метко,

Её настигли на пути.

- О-о Шёнес русиш медхен!.. -

И жестом приказал идти.

2 Ах, Лидка, Лидка -

Сиреневый рассвет.

Цвела твоя улыбка,

Теперь улыбки нет.

Как лебеди, точёные

Две руки.

А под глазами чёрные,

Как ночь, круги.

Ах, только бы забыться,

Жизнь не мила.

Хотела утопиться -

Река не приняла.

Не хочу я жить,

Ну нисколечко!

Ты прости меня, суженый,

Прости, Колечка!..

А мать всё молится

И шепчет: - Гады!.. -

А Лидке: - Доченька,

А жить-то надо...

3 Фронт уходил опять на Запад,

Туда, за гулкий, дымный шлях.

Лишь трупный сладковатый запах

Ещё клубился на полях.

Весна шагала без опаски

Вершить извечные дела.

В простреленной, рогатой каске

Гнездо малиновка вила.

И над израненной равниной

Ещё не паханой земли

Летели вытянутым клином

Не самолёты - журавли.

И над деревнею, как леший,

Сбивая с тощих крыльев пух,

Горланил чудом уцелевший,

Войной не съеденный петух...

А Лидка молча разрешалась,

Лишь губы в кровь кусала зло.

Холодным потом орошалось

Её библейское чело.

Глаза, как искры, потухали,

А рядом хлопотала мать,

Чтоб в полотенце с петухами

Новорождённого принять.

Упругий ветер в окна бился,

Упрямо травы лезли вверх.

Срок подошёл - и он явился,

Родился новый человек.

4 Родился крохотный и синий.

Он вне закона, вне любви...

Ну что ж, прими его, Россия,

В ладони добрые свои.

Своею добротой вселенской

Младенца ты не обнеси.

Устами бабы деревенской

Со вздохом ты произнеси

Не очень-то замысловато,

От сердца от всего зато:

- Дитё, оно не виновато,

Чего ж его винить, дитё?..

5 Родился он незваным,

Как боль самой земли.

И мальчика Иваном

По-русски нарекли.

6 Тают злые льдинки

В глазах усталой Лидки.

И горькая улыбка

Губы развела.

А грудь, а грудь у Лидки

Как сахар бела.

И подступает к горлу

Солёная волна.

А грудь, а грудь у Лидки

Как чаша полна.

- Ох, мамочка, мама!

Какой-никакой,

Ох, мамочка, мама,

А всё-таки - мой.

Голубенький, слабый,

И голенький...

Ты прости, мой суженый,

Прости, Коленька!..

7 А Коля - он простил бы,

А Коля - он бы понял..

Но прорастают травы

Сквозь Колины ладони.

Его шальная пуля

Заставила споткнуться.

Уснул он в Белорусии,

Не может проснуться.

Серебряными струнами

Звенят дожди весенние.

Над ним берёзки юные -

Как сёстры милосердия.

8 Мальчишка рос.

Не крепкий и не хрупкий.

Болел желтухой. Падал без числа.

Носил штаны из довоенной юбки,

Которую соседка принесла.

Дразнил кота,

Строгал ружьё из палки.

В день Первомая ел однажды мёд.

А в сорок пятом спрашивал:

А папка Наш почему с войны всё не идёт?

Он рос. Через заборы прыгал ловко.

В карманах гильзы звонкие таскал.

И горько плакал, оттого что Вовка

Его фашистом как-то обозвал.

И в первый раз с серьёзностью недетской,

С каким-то содроганием души

Он мать спросил: - Ведь я...

Ведь я - Советский?

Ты только правду, мамочка, скажи!-

Мать захлебнулась горькими словами,

Всю боль свою зажав в один комок.

- Да разве можно говорить так, Ваня?

Да разве можно... Что ты, мой сынок? -

А после Вовку драл ремнём солдатским

Контуженый, седой как лунь отец.

И к ним пришёл: - А ну-ка, Ваня, здравствуй,

Чего тебе наплёл мой сорванец?

Прости его на деле на соседском...

Да не робей, а ну, поди сюда.

Ты наш, Иван, - российский и советский,

Запомни это, милый, навсегда.

10

О, век двадцатый,

Щедр ты на жестокости,

Что пострашней тернового венца.

Какой, скажи, измерить мерой стойкости

Оставшиеся добрыми сердца?

Моя Россия - звёзды в синей вечности,

Прямые обелиски - как лучи.

Учи меня высокой человечности

И высшей справедливости учи.

Геннадий Серебряков 1967

О, где мальчишкам мужества набраться ?

Горит ,горит зари бигфордов шнур...

Смерть смотрит прямо в лица новобранцев,

Холодными глазами амбразур.

Лишь подымись и нитью раскаленной

Тебя к суглинку может враз пришить.

Им было страшно, страстно в жизнь влюбленным,

В висках как телеграф стучало жить!

Жить -значит снова встретиться с родными,

Любить ,смеяться ,открывать миры,

Но политрук рывком вскочил над ними

И пистолет рванул из кабуры!

"За Сталина !"-тела в пружины сжаты,

Толчок и скользкий бруствер позади

И падали безусые солдаты,

Огромный шар земной прижав к груди.

Они о культе личности не знали .

Да и откуда знать они могли!

Им это имя было словно знамя!

Они сквозь сто смертей его несли!

Так может зря ? а если б перестали

Солдаты верить в правду и в него,

Тогда б без этой веры даже Сталин

Не значил ровным счетом ничего.

Ведь сила в них, безусых крутолобых,

На плечи взявших тяжкий груз войну,

В его величье веривших на слово,

Сумевших грудью защитить страну.

Вся сила в них! ну негодуй... ну злись ты...

Культ личности печатно прокляни!

Но павшие солдаты Сталинисты!

Такими и останутся они!

О, как же все не просто ,как не просто,

Как часто рубим мы еще с плеча.

Быть может потому в болезнях роста,

Никак не разберемся с горяча

А время ведь ошибок нам не спишет

За них потомки спросят с нас вдвойне...

Гудит земля. наверно не спится

В могилах братских павшим на войне...

МОЁ СОВЕРШЕННОЛЕТИЕ

Мне восемнадцать было под Москвой...

Сухих ветвей обугленные клети

Болтались на ветру. И всё на свете,

Казалось, брошено вниз головой.

Был чёрен снег. Враг прямо в сердце метил,

Но я, и оглушённым, был живой...

Так начиналось совершеннолетье.

Мне было восемнадцать под Москвой.

В разгаре девятнадцатой весны -

Судьба Россия, камни Сталинграда.

Могли ли отступить мы, если рядом

Тела однополчан погребены?

Не знали мы, что город был закатом

Фашистских орд, закатом всей войны...

Я жить хотел - и верным был солдатом

В разгаре девятнадцатой весны.

Двадцатилетье. Курская дуга -

Как радуга из подвигов и славы.

Налево Курск, Орел в дыму направо,

Здесь враг впервые "тиграми" пугал.

Прибита рожь к земле дождём кровавым,

Свинцовый дым распластан на лугах.

Не знаю, есть ли в мире крепче сплавы -

Двадцатилетье. Курская дуга.

Приказы Сталина. Ищите в них

Мой первый год из третьего десятка.

Ветрами раздувало плащ-палатку,

Вновь стал на место пограничный штык.

Как сто пудов - саперная лопатка.

Приказы Сталина - вот мой дневник!

Хотите, назову их по порядку?

Они дороже мне настольных книг.

Мне было под Берлином двадцать два.

Победой шелестели дни апреля,

В последний раз под лезвием шрапнели

Подрезанная падала листва,

Брели понуро немцы по панели,

Приподнялась над бруствером трава,

И мы к параду чистили шинели...

Мне было под Берлином двадцать два.

Поэт-фронтовик Виктор Авдеев

АТАКА

Когда ты по свистку, по знаку,

Встав на растоптанном снегу,

Готовясь броситься в атаку,

Винтовку вскинул на бегу,

Какой уютной показалась

Тебе холодная земля,

Как все на ней запоминалось:

Примерзший стебель ковыля,

Едва заметные пригорки,

Разрывов дымные следы,

Щепоть рассыпанной махорки

И льдинки пролитой воды.

Казалось, чтобы оторваться,

Рук мало - надо два крыла.

Казалось, если лечь, остаться -

Земля бы крепостью была.

Пусть снег метет, пусть ветер гонит,

Пускай лежать здесь много дней.

Земля. На ней никто не тронет.

Лишь крепче прижимайся к ней.

Ты этим мыслям жадно верил

Секунду с четвертью, пока

Ты сам длину им не отмерил

Длиною ротного свистка.

Когда осекся звук короткий,

Ты в тот неуловимый миг

Уже тяжелою походкой

Бежал по снегу напрямик.

Осталась только сила ветра,

И грузный шаг по целине,

И те последних тридцать метров,

Где жизнь со смертью наравне!

1942г.

БИНТЫ

Глаза бойца слезами налиты,

Лежит он, напружиненный и белый,

А я должна приросшие бинты

С него сорвать одним движеньем смелым.

Одним движеньем - так учили нас.

Одним движеньем - только в этом жалость...

Но встретившись со взглядом страшных глаз,

Я на движенье это не решалась.

На бинт я щедро перекись лила,

Стараясь отмочить его без боли.

А фельдшерица становилась зла

И повторяла: "Горе мне с тобою!

Так с каждым церемониться - беда.

Да и ему лишь прибавляешь муки".

Но раненые метили всегда

Попасть в мои медлительные руки.

Не надо рвать приросшие бинты,

Когда их можно снять почти без боли.

Я это поняла, поймешь и ты...

Как жалко, что науке доброты

Нельзя по книжкам научиться в школе!

* * *

Почему все не так? Вроде все как всегда:

То же небо опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода,

Только он не вернулся из боя.

Тот же лес, тот же воздух и та же вода,

Только он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас

В наших спорах без сна и покоя.

Мне не стало хватать его только сейчас,

Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад и не в такт подпевал,

Он всегда говорил про другое,

Он мне спать не давал, он с восходом вставал,

А вчера не вернулся из боя.

То, что пусто теперь, - не про то разговор.

Вдруг заметил я - нас было двое.

Для меня будто ветром задуло костер,

Когда он не вернулся из боя.

Нынче вырвалась, будто из плена, весна.

По ошибке окликнул его я:

"Друг, оставь покурить". А в ответ - тишина:

Он вчера не вернулся из боя.

Наши мертвые нас не оставят в беде,

Наши павшие как часовые.

Отражается небо в лесу, как в воде,

И деревья стоят голубые.

Нам и места в землянке хватало вполне,

Нам и время текло - для обоих.

Все теперь одному. Только кажется мне:

Это я не вернулся из боя.

Ах война, что ж ты сделала подлая:

Стали тихими наши дворы,

Наши мальчики головы подняли,

Повзрослели они до поры,

На пороге едва помаячили

И ушли за солдатом - солдат...

До свидания мальчики! Мальчики,

Постарайтесь вернуться назад

Нет, не прячьтесь, вы будьте высокими

Не жалейте ни пуль, ни гранат,

И себя не щадите вы, и все-таки

Постарайтесь вернуться назад.

Ах война что ж ты подлая сделала:

Вместо свадеб - разлуки и дым.

Наши девочки платьица белые

Раздарили сестренкам своим.

Сапоги - ну куда от них денешься?

Да зеленые крылья погон...

Вы наплюйте на сплетников, девочки,

Мы сведем с ними счеты потом.

Пусть болтают, что верить вам не во что,

Что идете войной наугад...

До свидания, девочки! Девочки,

Постарайтесь вернуться назад.

автор: Сергей Носиков

Стихи о лепешке.

Хлеба нет. Мякина на исходе.

Соли нет. И нечего солить.

Сыну,

Семилетнему Володе,

Мать с тревогой стала говорить:

"Что ж мне, хоронить тебя, сыночек,

От войны сберегши, от врага?

Шел бы, может, выпросишь кусочек,

Хоть картофельного пирога..."

Начинали зеленеть деревья.

Май тропинки ветром просушил.

Обошел Володя всю деревню -

В торбу и куска не положил.

Всюду голод. Жадные глазенки.

Но Володя, сам не зная как

Миновал последнюю хатенку

И свернул с тропинки на большак.

Рощами Смоленщина шумела!

Велика она - не обойти.

За холмом, где речка голубела,

Встретил он деревню на пути.

Постучал в четвертый дом от краю.

Как минута радостна была!-

Худенькая женщина седая

Теплую лепешку подала.

Протянула, ею руки грея,

И сказала: "Только не забудь

В этот день убитого Андрея

Моего сыночка помянуть".

И пошел Володя по дорожкам.

Всю деревню обойти спешил.

Только в торбу, кроме той лепешки,

Ничего и здесь не положил.

Всюду голод. Жадные глазенки.

Но Володя, сам не зная, как,

Постучал в последнюю хатенку,

Не свернул с тропинки на большак.

Дверь открыл. Стояла у порога

Женщина. Лицо ее в слезах.

И качала с тихою тревогой

Маленькую дочку на руках.

Все шептала: "Милая... уходит..."

Все ласкала: "Солнышко мое..."

И с мольбой глядела на Володю,

Словно на спасение ее.

Помоги, мол. Хоть бы хлеба крошку.

Восемь дней не ела ничего.

И Володя подал ей лепешку,

Как частицу сердца своего.

Игрушка.

С ребячьей радостью великой,

Косым лучам наперерез,

Мальчишка шел за земляникой

Тропинкой, убегавшей в лес.

Теплом в лицо дышало лето.

И пели птицы меж ветвей.

А на опушке - столько света!

И столько ягоды на ней!

Он наполнял за кружкой кружку,

Пересыпая в котелок.

И вдруг, наткнулся на игрушку,

Полузарытую в песок.

Игрушка круглая, с колечком.

А за стеной густых берез

Шел сенокос у тихой речки,

Послевоенный сенокос.

Там дроги шаткие скрипели

И девушки приятно пели.

Туда, зажав в руках игрушку,

Шел мальчик от лесной опушки.

Все с той же радостью великой

Нес мальчик маме землянику.

С тропы сворачивая к речке,

Он тихо дернул за колечко.

И вдруг, в его ручонках белых

Игрушка эта - зашипела.

Он бросил. И к земле приник.

И только взрыв! И только крик!

Бросая вилы, грабли, косы,

Бежали люди с сенокоса.

И наклонялись с громким криком

К холодной детской голове,

И капли крови с земляникой

Перемешались на траве.

Показать полностью…
57 Кб, 18 ноября 2016 в 11:55 - Россия, Москва, МГИК (бывш. МГУКИ), 2016 г., docx
Рекомендуемые документы в приложении