Всё для Учёбы — студенческий файлообменник
1 монета
docx

Студенческий документ № 060931 из ГИТИС

Аккуратно и тихо, почти нежно заводится пружина спектакля. Как старые проржавленные часы он требует особенно трепетной руки. И таким шёпотом, каким говорят, когда уложат спать ребёнка, таким шёпотом, каким говорят с кем-то давно уснувшим и очень дорогим, кого нельзя будить, но кому нельзя и не высказаться, таким шёпотом прозвучит из динамиков голос: "Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать... Поехали". Поехали.

Красота сценографии Шишкина, от которой можно захлебнуться... Многоцветье пластмассовых фикусов, бутафорских деревьев, картин в рамах, комодов, тумбочек, стульев, кирпичей, детских игрушек, ламп, барабанов, вентиляторов, толстых морских канатов, ящиков, чёрного фортепьяно, белого рояля, красного турника, огромной кровати; домашняя уютность дощатого пола, плещущая вода бушующего моря, огромные качели-корабль... И всеобъемлющая чернота занавеса, которой нет конца. И пожелтелые черепа на авансцене - кто в очках, кто с листиками или пузырём жвачки в зубах. Глупо, но про черепа хочется сказать - мечтательные. Простецки-непосредственные. Лежат себе и лежат, сочувствуют может даже. Зрителям ли, актёрам - кто знает. Некоторые - на боку, как человек бы голову на плечо склонил. Но молчат. Уже совсем. И всё это нагромождение вещей - предательски хрупко. Тронешь - обрушится цветастым водопадом. Поэтому тише, дорогие зрители. Дышите легче. Перед вами - ломкая, как молодой лёд, кромка бытия. Пройдите, балансируя среди милых вещей родного уюта, пройдите осторожно, ступайте след в след и всё ещё, может быть, обойдётся. Сядьте поудобнее, дорогие зрители. Молчите. Перед вами - история одного человека, одного безумия, одного обыкновенного, ничем не примечательного мира. Встречайте, дамы и господа - Отелло!!!

Он долго одевается перед зеркалом в человеческий рост. Пластичный Суханов, красивым жестом отбрасывающий неподошедшие рубашки. Но покроет своё лицо ровным слоем маслянистой чёрной краски, спокойно обессмысливая надежду любиться Дездемоне и самому себе. Или нет?

Восторг и первый пыл влюблённости уже остались позади. Отелло оденется в тишине. Это тишина после того, как затих последний аккорд, это тишина после того, как слетел первый лист, это тишина после того, как хрустнул под ногою лёд, это тишина после того, как плакать уже стало невмоготу, это тишина после того, как посерело небо, это тишина за секунду до того, как хлынет дождь и завоет ветер, это тишина, в которой впервые начинают тикать часы... Тик-так, время пошло, господа.

Тревога. Лёгкое подрагивание секундной стрелки. Белелые пальцы, уцепившиеся за край стола. Отелло боится этого времени. Отелло боится этого завода, который когда-нибудь непременно закончится. Ах, если бы было место, где можно спрятаться от времени! Где можно было бы просто жить, с Дездемоной, вдвоём, вечно жить, ничего не теряя и не приобретая. Уголочек домашнего уюта, вечноживущего тепла, неугасающего очага...Он гладит её по волосам, но на неё не смотрит - он смотрит в бездну пустыми глазами, и бездна эта чарующа, от неё не оторвёшь взгляд.

Позвольте мне лирическое отступление - без лирики с Бутусовым нельзя. Позвольте мне рассказать, как мы гуляли по мерзнущему полузимнему миру. И говорили о пустоте. О букве "у", гулкой, словно эхо ветра в горах. Об играх на краю пропасти. О ноге, занесённой над бездной. Тебе нет причин терять равновесие и падать, но под частицей твоей плоти- внемирная пустота, и мало что так будоражит. Теперь я знаю - от таких провалов надо уходить. Плюнуть, повернуться спиной и пойти туда, где хорошо, даже если кажется, что это не по пути. Но Отелло - на самом краю. "Хорошо" кажется ему лживым. Истинность всего он проверяет пустотой и "всё" не выдерживает этой проверки. Он смотрит, как сползает в пропасть земля и заключает - всё сползёт. И не борется. Давно уже не борется. С самого начала. С той бурной ночи и последовавшей за ней тишины, в которой он медленно кладёт мазки чёрной глянцевитости на своё лицо.

Не удивительно, что в упоении пьянящей покорностью смерти Отелло не пытается спасти себя. Удивительно, что он не пытается спасти Дездемону. Или пытается, но слишком слабо, вяло? Неужели этот трепетный, тихий белый свет не засветил ему из-за спины, маня прочь от чарующего края мира? Неужели, видя этот нежнейший белый цветок сползающим в пропасть, он не захотел взять его в руки и идти против движения земли, идти пока хватит сил, идти, продлевая жизнь и сохраняя свет как можно дольше, даже без надежды и веры - хранить любовь? Может, одно волевое усилие всё спасёт? Может там, за туманным пологом есть твёрдая земля и свет, "немучительная любовь и нестыдный стыд"*? Но нет. Отелло бездвижен. Отчего же это - любит мало? Кто осмелится сказать, что мало Отелло любил Дездемону?! Нет уж... Лучше обойдём их молчанием. В молчании и с молчанием обойдём их, и оставим пока так - её, устало присевшую у его ног; и его - с руками на её плечах, с глазами, устремлёнными в пустоту.

На краю этой пропасти есть ещё человек, посмотрим теперь на него. Он неплохо умеет балансировать на краю. Он катает вниз камни и меланхолично сплёвывает. Он прост. Прост и даже прям, не смотря на все свои сложность, хитрость, коварство. Он зол. Он зорок и потому циничен. Чтобы стать мудрым, чтобы научиться видеть за и ввысь - надо сначала согласиться ослепнуть. Но упорствующие в зоркости не избежат цинизма - потому что слишком хорошо научаются видеть, какое всё, честно говоря... Он ненавидит Отелло, как может ненавидеть человек сильный человека слабого - и счастливого. Слабого? Для Яго Трибунцева Отелло слаб хотя бы уже тем, что верит в счастье. Ах, не верит? Ну и черт с ним, в любом случае он счастлив, чтоб его. Но твоё счастье катится в тартарары, болван! Ах, сволочь, и усом не ведёт. Ну, я покажу тебе. Но злоба для Яго - состояние привычное. Это ленивая, безалаберная, усталая злоба. Ему жутко надоели все эти дураки и безумцы вокруг него. Но и весь мир ему надоел, и сам он себе надоел, ужасно надоел. И почти от скуки, как двоечник, отрывающий крылья мухам, он начинает усиливать и ускорять обвал под Отелло, спокойно и не таясь подталкивая землю ногой. Ему не хватает терпения дождаться конца. А может - не хватает цинизма? Может, в самом преступлении Яго кроется оправдание ему? Может ли оправдать злодея его нежелание терпеть гадостность мироздания? Погибаешь - погибай, пропади всё пропадом, только, ради Бога, скорее! И всё же - он спокоен. В углу сцены среди пёстрого хаоса образуется кухонька, где Яго начнёт губить Отелло, потчуя его яичницей, которая уютно шкворкает на сковороде. Жив, оказывается, ещё, возможен ещё уют в этом оползающем мире! Тут бы и успокоиться, и забыть бы о смерти хоть на миг, и есть бы хлеб свой, и радоваться - но нет, в жилах их - едкий яд, которому имя - смерть, которому имя - жизнь, эта мутная, замешанная ещё во времена грехопадения, наверное, смесь жизни и смерти, рождающая столько отходов, грязи и разложения. "Благое унижение органической жизни", писал как-то Льюис, но для Бутусовских героев блага в нём нет. Жизнь, тоскливую балладу о которой я разглядела (верно, не верно?) под пластами жуткой и пёстрой фантасмагории, конечно, не назовёшь органической в узком смысле слова. Но она - земная, и существует по земным законам, по которым вся она - непрерывное умирание. Значит, остановиться нельзя. Значит, отдохнуть негде. Потому что любая остановка - всё то же оползание вниз. И оба они это чуют. Вот ещё почему Отелло так цепляется за Яго - Яго знает. "Друг мой. Мы всю жизнь умираем."**. Яго не питает иллюзий. В мире, покрытом чёрной краской, все остальные с их надеждами и мечтами теперь и Отелло скучны и противны. Но Дездемона... Дездемона?! Дездемона, Дездемона!

"Светильник для тела есть око. Итак, если око твоё здраво, всё тело твоё будет исполнено света; но если око твоё нечисто, всё тело твоё будет исполнено мрака. А если свет, который в тебе, есть тьма, то как же темна сама тьма!"... Лицо - обращённость к миру. Но в мире слишком многое обоюдоостро. Несколько раз покроются чёрным лицо и руки Отелло. И замутится взор его, и станут неправыми дела его, и поднимется в тонком звоне мутный чад, и мир исказится температурным бредом.

И Марьяна Спивак-Дездемона выйдет на сцену в чёрном парике-каре, на высоченных чёрных шпильках и мёртвым голосом попросит-прикажет Отелло вернуть разжалованного Кассио на службу. А он не может отказать, жалкий, ничтожный, какой-то маленький у её ног. Он слишком зависим от неё и потому мучится - но в его бредовом мире она мучит его. И мучит сознательно. Раз: стерва.

Кассио придёт к ней с просьбой. Уже в белом парике, развратная до ощущения лёгкой тошноты, она затащит его к себе в постель. С чёрных полей занавеса нам скажут белые буквы: "На самом деле ничего этого не было". Не было. Это так очевидно, что даже не стоило объяснять, но всё же спасибо, что напомнили. Многого в этом спектакле на самом деле не было. Но от этого не легче, потому что оно всё же было - сейчас, перед нами, в Отелловом бреду. Почему-то это зло проникло в мир, почему-то Отелло с самого начала не верил Дездемоне, но верил в отсутствие своей веры. В первые минуты спектакля он жёстко отчитает напевный стих Пушкина, фрагмент поэмы "Руслан и Людмила". В нём - всё неверие Отелло. Неверие в возможность полюбить его за что-то, кроме славы, и горькая память - за славу не любят. "Герой, я не люблю тебя!" Но и не только в этом дело..."Она была неверной как вода"... Дездемона была неверной, при кристальной своей верности, и это страшило Отелло ещё до начала отсчёта - до начала времён. Во всяком случае, он столкнулся с Кассио, выходящим из её комнаты. Два: шлюха.

Три... Тогда Отелло уже совсем плохо понимал происходящее. Он кричит, он требует объяснений, оправданий, извинений, он, на самом деле, просто хочет ранить её, пробиться в неё и через неё, хочет, чтобы и она страдала, как страдает он. А она, на шпильках на этот раз какой-то уже просто занебесной высоты, в парике, похожем на волосы барби и многослойной тюлевой юбке, высоким деревянным голосом твердит всё одно. Кассио, Кассио, а как же Кассио, ты обещал мне, что Кассио... А ему, черт возьми, ненавистно это имя! И он глохнет, он слепнет, чёрная маска краски на лице мешает ему смотреть - и он не видит, что она тоже страдает, что он уже добился своего, захлёстнутый злобой он не может остановиться, ничто не дрогнет в нём, не крикнет - хватит! Довольно!.. И, сорвав с неё парик, он сдирает и юбки одну за другой, как слои лжи и фальши, которая... Есть? Как часто бывает у Бутусова, эта сцена сыграется дважды - и второй раз, на деревянной кровати, покрытой живым дёрном, Дездемона жива и несчастна, и бьётся в Отелло так же, как он в неё, но мягче, с болью - без злобы. Значит, нету в ней фальши? Просто безумец Отелло настолько слеп, что не видит, ничего не видит? Но и она не слышит его, не хочет понять. (Хотя можно ли от неё этого требовать, Боже мой!) И тревогу заронит первый вариант этой сцены - ничего этого не было, но было, было, было! А из юбок и наслоений выпадет под натиском жестоких рук Отелло живая Дездемона. Выпадет и разрыдается совсем по-женски, надрывно и отчаянно, но Отелло этого уже не увидит. Он видел её пустые глаза и слышал её мёртвые речи, в ней нет души и сердца, она упряма и бесчувственна. Три: кукла! А это хуже всего. Стерву можно терпеть, шлюху можно простить, но кукла мертва, и роковое недоразумение, что она ещё двигается и говорит, и заставляет, самое ужасное, любить себя! Впрочем, как назвать любовь без милосердия? Не придумала мировая литература ещё такого слова, и не надо! И не надо!

И снова в самом неожиданном месте сомкнутся образы Отелло и Яго. Как всё это созвучно женоненавистническим монологам, которые Трибунцев произносит остервенело, но почти безлично, под плеск воды и стук ладоней по дереву. И тут, как ни странно, Отелло Яго превзошёл. Он, никогда не веривший в чистоту и правду, с рьяностью неофита уверует в то, что все они стервы, шлюхи и далее по списку. Яго же у Трибунцева - немного романтик, как часто бывает с циниками. Не веруя ни во что и всё губя, он, однако, очень любил Эмилию, свою жену. С самого начала спектакля он и браня её почти нежен. Но вот - тот самый роковой диалог между Дездемоной и Эмилией, когда Мария говорит о том, что изменила б мужу - если за целый мир-то. Но всё в этом разговоре не так. Слова Дездемоны - о верности, о чистоте и правде - говорит Яго. А перед ним - фактически все женщины спектакля - Эмилия, Бьянка, Дездемона. Сидят, закинув ногу на ногу, грызут большие зелёные яблоки. Ох уж это яблоко - избитый символ извечной женской червоточины! Но как её избыть, если и Дездемона, светлая, как горный снег, всё же рождает в сознании Отелло жуткие призраки, дикие слепки себя? Если и она - с яблоком на высоком барном стуле, одна из тех, кому выносится безапелляционный приговор, но и из тех, кто его выносит. Сидящая перед Яго, который одновременно и судья и приговорённый, как Отелло когда-то - мал и беззащитен перед тремя стальными фуриями, закованными в броню каблуков, платьев и собственной неприступности? Может ли женщина не мучить мужчину уже тем, что она женщина, уже тем, что в ней всегда - соблазн и тайна? Может. Но не в этой сказке.

А образ Яго вдруг напоится печалью. И пройдёт он перед сценой, с дурацким светящимся деревом за спиной, а над сценой, белым на черном - "Яго очень любил Эмилию"...

Всё рухнуло. Два дурака раздразнили судьбу, а она заскрежетала железными колёсами и бег её неостановим.

А на полутёмной сцене снова встретятся два человека, измучившие друг друга до потери души. Нагим пройдёт по доскам пола гибкий Денис Суханов с чистым белым лицом, навстречу ему мягко ступит красивая как песня Марьяна Спивак в пальто, повязанном на бёдрах. Лицо к лицу, глаза в глаза и в них - ни озлобления, ни чуждости, только безграничная тоска. Распахнётся и вновь запахнётся пальто, уже связующим объятием, и взовьются трепетные и хрупкие руки, и сплетутся тёплой вязью. Отелло очень любит Дездемону. Дездемона очень любит Отелло.

Но всё умерло, умерло, умерло. Пропасть в двух шагах, жизнь обнажила свою изнанку. Где пестрота и яркость, где хаос многоцветья? На сцене картонные коробки, замотанные скотчем, мусорные пакеты. Всё уложено и собрано, но не в дорогу, а чтобы отнести на свалку чердака и забыть навеки. Отелло сидит посреди объедков своей жизни и прекрасно понимает, что здесь ему уже не место. Но сделать последний шаг - страшно, и немеют руки. Из какой-то коробки он достаёт плющевого цветастого зайца. Заводной заяц, если на него нажать, весело поёт: "If you're happy and you know it, clap your hands" - и хлопает лапками. Мерзотно скрежещет где-то в области живота. Снова и снова Отелло заставит зайца петь. Счастлив? Счастлив? На пороге небытия нет ничего смешнее и пошлее вчерашнего счастья. Не грохот и гром, не бури и мрачные литавры реквиема - весёлая песенка, вот музыка, под которую придётся умирать. И Дездемона... Уже не спорит, не кричит и не мечется, не ропщет на судьбу и ни о чём не просит - тихо плачет, глядя в зал глазами, полными тоской за пределами горя, полными принятия смерти в себя и на себя, принятия окончательного, без бунта и надежды, без страха и веры. Едва ли она молилась, но об этом Отелло и не спросит. Яго аккуратно окутает её плечи толстым полиэтиленом, и Отелло закрасит ровными мазками ей лицо. Чёрный парик, чёрные очки. И сядет рядом с ней, как и она, сложив руки на коленях. И только льются по уже чёрным щекам Дездемоны ещё живые слёзы. Вечно живые?

Стрелке осталось совершить последний круг. У этого ещё минуту назад живого надгробия встретятся Эмилия и Яго. В ужасе Эмилия, в отчаянном ужасе и тоске, а Яго жалостливо и скорбно гонит её. В этом выгнившем мире он хотел бы хоть в жене сохранить тепло. Но она не простит его и тягостно ляжет у ног Отелло, вытянув руку с жёлтой биркой морга. И он ляжет рядом. Не оправданный делами своими. Ничем не оправданный. А позади спокойно и мерно, поднимая страшный грохот, но словно бы и не замечая его, начнут разбирать сцену, открывая черноту, скрывавшуюся до сих пор под досками. Всё, спектакль окончен. Шли бы вы по домам, дорогие зрители.

И хлопать не хочется. Плакать не хочется. Душа покрылась трещинами и мучительно саднит, не сбежать от этой тоски, не выкричать её. Заберите, заберите её обратно, зачем мне это бремя, что Вы на меня навешали! Там, за стенами театра - широкое небо и вольная жизнь, зачем мне уносить туда Дездемону с чёрным лицом и полусгнившего Отелло! Надо. Надо поднять и это на свои плечи, тем более, что это всего лишь театр - страшная сказка, дурной сон. Пробудившись от такого кошмара вздохнуть полной грудью и сказать - Слава Богу. Вот небо, вот деревья и люди с растерянными лицами. Впереди ещё долгий путь, оглядываться незачем. А по чёрному занавесу пробегает белым мелом: "И ещё поют птицы". Жуткий предрассветный час миновал - солнце встало, обвал остановился, загорелась новая жизнь. Но поздно. Молчат часы. Некому встречать рассвет. Не дожили. Не дотерпели. Бедные. И снова вспоминается строчка из Льюиса: "Таким и застала его вечность, как рассвет в старых сказках застаёт и превращает в камень продавших свою душу".

*Дмитрий Быков

** Василий Розанов

Показать полностью… https://vk.com/doc73034539_287568673
28 Кб, 9 апреля 2014 в 14:13 - Россия, Москва, ГИТИС, 2014 г., docx
Рекомендуемые документы в приложении