Всё для Учёбы — студенческий файлообменник
1 монета
docx

Реферат «Полемика 20 - 30-х годов» по Книговедению (Беловицкая А. А.)

Введение

После победы в революции 1917 г. идеологи партии большевиков требовали всю историю изучать заново. Основной акцент был сделан на оправданность революционных мер и советского строя. Все прежние концепции небольшевистских историков объявлялись искажением. Для подготовки общественного сознания к безоговорочному принятию марксистских доктрин выделялись средства, создавались коллективы ученых, несмотря на труднейшее социально-экономическое положение.

Капитальный труд “Книга в России” (1924-1925), созданный коллективом виднейших исследователей - не только книговедов, но и историков, стремился подвести итог всему, что в этой области было наработано до революции, и дать этому марксистскую оценку. Здесь же были сформулированы методологические задачи на будущее. Инициатором выступил выдающийся русский ученый, признанный авторитет в области книговедения Алексей Алексеевич Сидоров, который впоследствии в своем сборнике книговедческих работ “Книга и жизнь” оценивал мероприятия послереволюционной эпохи так: “Подлинная история... была зачастую заменена навешиванием “этикеток”, спорами о классовости...” [3, c.]. За марксистскую точку зрения выступал историк Павел Наумович Берков. В работах “Развитие истории книги как науки” (1931) и “Предмет и объем истории книги как науки” (1936) он подверг критике многих ученых, особенно таких, как А.М. Ловягин (“Основы книговедения”, 1926), чьи историко-философские идеи, независимые от партийных, были охарактеризованы им как “психобиологический метод с социологическим гарниром” [3, c.]. Михаил Ильич Щелкунов был разгромлен за попытку буржуазной аполитичной трактовки проблем истории книги. Между тем, этот исследователь своеобразно, творчески подходил к структурному построению своей науки. В капитальных трудах, таких как “Искусство книгопечатания в его историческом развитии” (1923) и “История, техника, искусство книгопечатания” (1926), он разрабатывает схему “Классификации библиологии”. В ней он перечисляет 52 научные дисциплины, по его мнению, выделившиеся из прежней традиционной истории книги. В их числе он называет “Историю антикварного дела”, “Историю расстановки книг”, “Историю регистрации книг” и т.д. Однако единой теоретической базы у него не было” [3, c.].

Господство идеологии партии привело к устранению многих, в том числе талантливых ученых. Марксизм, так или иначе, стремился пропагандировать осмысленное создание системы исследований. К сожалению, бюрократическое давление, со временем, привело к тому, что книговедение, подобно и многим другим наукам, подчинилось пагубному влиянию партийной дисциплины, а затем и вовсе было объявлено буржуазной наукой.

Книговедческая полемика начала 1930-х годов

Главный идеолог и руководитель Советского государства В.И.Ленин ставил следующую задачу: “Нужно взять всю науку, технику, все знания, искусство. Без этого мы жизнь коммунистического общества построить не можем” [4].

При Всероссийском Совете народного хозяйства были назначены специальные лица, ответственные за ознакомление с европейской и американской научно-технической информацией. Более того, было создано специальное Бюро иностранной науки и техники (БИНТ). К сожалению, все эти начинания не были осуществлены, причем не только по идеологическим соображениям, а в большей степени - из-за отсутствия соответствующих профессиональных кадров. Для развития советского книговедения чрезвычайно важным было сосредоточение усилий именно на идеологических вопросах методологии науки. Однако реально процесс этот протекал в форме резкой, уничтожающей критики “старого” книговедения и критики этой критики, доведенной до вульгарного социологизирования, до формализма, до полного ниспровержения прежних теоретических достижений [5, c. 395].

Были предприняты первые попытки создания научных учреждений в области библиографии. Первым из них стал Петроградский (затем - Ленинградский) институт книговедения, реорганизованный из бывшей Российской книжной палаты в Петрограде. Официальной датой его создания считается 14 октября 1920 г., после того как в Москве 3 августа того же года была основана Российская центральная книжная палата. Среди часто меняющихся структурных подразделений института была и секция теории, методологии и истории библиографии. На организованных при институте курсах активно готовились книговедческие кадры, в том числе читался ряд библиографических дисциплин. Институт выпускал научные труды “Книга о книге” (1927-1932). Среди штатных и внештатных сотрудников были известные отечественные библиографы – Павел Наумович Берков, Михаил Николаевич Куфаев, Александр Михайлович Ловягин, Александр Григорьевич Фомин и многие другие. Однако уже в 1933 г. институт был закрыт.

Еще в 1930 г. на базе Музея палеографии Академии наук был создан Музей книги, документа и письма, а затем (в 1931 г.) это учреждение было переименовано в соответствующий институт. Результаты исследований публиковались в пяти выпусках “Трудов...”, первый из которых вышел под собственным названием “Статьи по книговедению”. Основные авторы этих статей – Игорь Всеволодович Новосадский и Павел Наумович Берков - были первыми теоретиками именно советского книговедения. В частности, их основополагающий тезис “книга как особая форма проявления классовой идеологии” [2, c. 400]. заложил, с одной стороны, теоретический фундамент советской библиографии и, шире, книжного дела, с другой - положил конец противостоянию “буржуазного книговедения” и советского в пользу последнего, с третьей - способствовал свертыванию даже собственных новаций. Противопоставление двух идеологий - универсальной (марксизм-ленинизм) и частной (книговедение) - иначе завершиться не могло. Их нельзя было уравнивать. Поэтому именно 1930 г. считается хронологическим разделом двух первых этапов в развитии советского книжного дела [2, c. 399- 400].

К этому времени (начало 30-х годов) уже наметилось ничем не оправданное размежевание и даже резкое противостояние между книговедами дореволюционной формации и новой, советской. Это можно объяснить разными причинами, ниже приведены лишь некоторые из них:

1) Трудности общественно-экономического развития и остротой идеологической борьбы, когда из-за классовой непримиримости вместе с реакционными и негативными явлениями "буржуазного" книговедения отвергались плодотворные идеи и достижения;

2) С усилением культа личности ученым-книговедам и библиографам все труднее становилось осуществлять свое естественное право на оригинальность мышления, свою точку зрения, поиск новых подходов, которые в какой-либо мере расходились бы с общепринятыми, тем более освященными “сверху”;

3) Первые опыты марксистской разработки книговедения и библиографоведения (работы И.В.Владиславлева, И.В.Новосадского, П.Н.Беркова, Л.Н.Троповского и др.), хотя и актуальные, плодотворные во многих отношениях, в то же время были противоречивы, не отличались необходимой методологической глубиной, недостаточно опирались на опыт практики советского книжного дела и библиографии, в свою очередь делающих тоже свои первые шаги; вообще отрицали достижения дореволюционного библиографоведения;

4) Трудности оптимального сочетания обще- и специальнонаучных задач, теории и практики, когда в угоду текущей актуальности и доступности оперативного решения частным и практическим проблемам отдавался приоритет перед фундаментальными. [2, c. 429].

Наиболее радикальными и бескомпромиссными представителями марксистско-ленинского книговедения, как уже было отмечено, были Игорь Всеволодович Новосадский и Павел Наумович Берков. Именно их статьи составили первый выпуск сборника “Трудов Музея книги, документа и письма” (позже - Института), изданный в том же 1931 г., когда вышла в свет и монография Александра Григорьевича Фомина. В программном предисловии к 1-му выпуску Трудов ИКДП (1931 г.) академик Александр Семенович Орлов подчеркнул необходимость всесто-ронней и последовательной критики устаревших теорий, овладения марксистской методологией, активного участия в социалистическом строительстве. Соответственно построены и основные труды общетеоретического характера, разработанные сотрудниками института: “Теория книговедения и марксизм”, Игоря Всеволодовича Новосадского и “Развитие истории книги как науки”, “Предмет и объем истории книги” Павла Наумовича Беркова. Близка к ним по структуре и книга А. Г. Фомина “Книговедение как наука. История и современное состояние”.

Еще в 1930 г. Фомин констатировал, что книговедение до сих пор представляет собой конгломерат недостаточно объединенных знаний, почти не разработало своей методологии, поэтому является недостаточно организованной, разработанной дисциплиной, не нашедшей своего определенного, общепризнанного места в общей системе наук. Разобрав в своей книге, подлинной хрестоматии книговедения, по определению П. Н. Беркова, большинство западноевропейских и отечественных работ по общей теории книговедения, А. Г. Фомин пришел к выводу: “Для того, чтобы книговедение обратилось в подлинную, бесспорную науку, надо неотложно сосредоточить внимание на марксистской разработке его теории” [2, c. 429]. Среди важнейших проблем, стоявших перед исследователями, он назвал выработку определений книги как объекта книговедения и самого книговедения как науки, установление структуры, состава, границ книговедения, разработку его методологии и терминологии.

Книга А. Г. Фомина — первый в советской научной литературе историографический обзор трудов по общеметодологическим проблемам книговедения, построенный на значительном количестве источников, дающий в целом правильное и разностороннее представление о состоянии науки о книге и книжном деле; однако оценки концепций ряда видных ученых, предложенные автором, имели объективистский характер. Автору не удалось также в достаточной степени выявить ценность и плодотворность многих идей Н. М. Лисовского, А. М. Ловягина, М. Н. Куфаева и др., заложивших основы советского книговедения. Такие недостатки исследования А. Г. Фомина, как отсутствие собственной концепции и недостаточность критико-аналитического аспекта, в значительной степени объясняются тем, что первоначально предполагалась совместная публикация этой работы и статьи И. В. Новосадского “Теория книговедения и марксизм”, содержавшей обширный критический раздел и некоторые предпосылки и материалы для построения новой, марксистско-ленинской теории книговедения.

Корень ошибок, предшествующих теоретико-методологических систем, созданных отечественными книговедами, И. В. Новосадский видел в ложности, ненаучности философско-методологической базы книговедческих построений. Важнейший недостаток “старого” книговедения, по его мнению, заключается в неспособности познать общественный характер явлений книги и, тем самым, неспособности познать развитие книги и ее историю; в непонимании “классового характера книги, вытекающем из игнорирования общественного существа книги и приводящем к аполитизму”. Для буржуазной науки характерно “статическое рассмотрение книги только как продукта техники, без учета функционального значения книги как продукта и орудия общественных отношений, как определенной формы общественного сознания”. Стремясь преодолеть эти недостатки, И. В. Новосадский выдвинул тезис о том, что “книга — не техническая, не идеалистическая и не психологическая категория, а общественное явление, орудие и продукт общественных отношений” [5]. Такая точка зрения позволяла преодолеть абстрактно-идеалистический подход предшествовавших теорий. Вместе с тем она утверждала духовную ценность книги как объект изучения.

В первой части своей работы “Теория книговедения и марксизм. Критика современного книговедения” Новосадский дает критику современных книговедческих теорий на основе марксистской методологии, во второй - пытается построить подлинно научную теорию книговедения. Основной пафос первой части состоит в следующем: все, что было до этого, - эмпирическое буржуазное книговедение. Оно не смогло выработать научный метод познания книги, дифференцировать предмет и метод книговедения от других наук и установить единый закон развития книги, а вынуждено было ограничить изучение книги рамками простого описания и неизбежно скатывалось к пониманию книговедения как конгломерата эмпирических сведений о книге, ее производстве и распространении. Автор утверждает, что за тринадцать лет характер и роль печати в СССР коренным образом изменились. Из оружия буржуазной идеологии, орудия угнетения сознания рабочего класса книга превратилась в могучий фактор организации его сознания. Между тем как современное книговедение почти не изменилось со времени Н.М.Лисовского и никуда от его системы не ушло. Об этом красноречиво свидетельствует появление работ М.И. Щелкунова, М.Н.Куфаева, Н.М.Сомова, А.Г.Фомина и др., которые перепевают на все лады идеи Н.М.Лисовского. И опять используется военная терминология. По И.В.Новосадскому, в настоящее время мы имеем “два фронта” - вульгарно-материалистический, идущий в основном от Н.М.Лисовского и представляемый М.И.Щелкуновым, А.М.Ловягиным, Н.М.Сомовым, А.Г.Фоминым и др., и фронт идеалистический в лице Н.А.Рубакина, М.Н.Куфаева и т.д. Поэтому “главный удар” должен быть направлен на их механистические, эмпирические и идеалистические теории.

Интересна оценка этой части статьи Н.В.Новосадского директором Музея, академиком Александром Семеновичем Орловым, изложенная в предисловии к сборнику. По его мнению, критика теорий не может считаться достаточно развернутой, поскольку не затронуты западноевропейские и некоторые дореволюционные русские теории, от которых в той или иной степени зависимости находятся рассмотренные книговеды. Кроме того, автором не вскрыты исторические корни ошибочного построения книговедческих систем. Основную ценность критики А.С.Орлов видит только в той смелости и заостренности, с которыми она сигнализирует о неблагополучии на данном фронте, подчеркивая особенно опасность теорий, действенных и до сего времени. А.С. Орлов не считает законченной и теорию книговедения, предложенную И.В. Новосадским во второй части статьи: “Скорее - это некоторые предпосылки и материалы для построения научной теории. Терминологическая невыдержанность и неясность, проявленные автором, препятствуют четкости понимания предлагаемой им концепции. Несвободна эта часть и от некоторых противоречий ”. Но, подводя итог, можно сказать следующее: все-таки, в основном, А.С.Орлов считает, что работа И.В.Новосадского построена на правильном понимании книги и потому вызовет безусловный интерес. [2, c. 431].

Значительное место И.В.Новосадский уделял и общеметодическим вопросам. Он считал, что задачей истории книги является “изучение роли книги, как орудия пропаганды и агитации классовой идеологии, а также средства ее сохранения и накопления”. При этом подчеркивается, что “такая точка зрения кладет в основу истории книги изучение роли книги в борьбе классов, то есть классовую роль ее идеологического содержания, а не историю книгопечатания” [5]. Эта точка зрения ведет к подмене некой “наукой наук”, истории политических учений, истории науки, истории литературы, истории искусства.

Важным результатом исследований сотрудников ИКДП стало представление об особой роли книги в процессе формирования, функционирования и смены идеологий. Выявление социальной роли книги и книжного дела, анализ социальных функций книги в ходе исторического развития — важнейшая задача книговедения, получившая впоследствии глубоко научное освещение в трудах А. А. Сидорова, Н. М. Сикорского, И. Е. Баренбаума, А. И. Барсука, В. С. Люблинского, А. С. Мыльникова, Е. Л. Немировского и др. По мнению И. В. Новосадского, социальная функция книги осуществляется при взаимодействии книги с общественной средой, она удовлетворяет определенную общественную потребность создавшего эту потребность класса. Концентрация внимания на функциональном аспекте изучения общественных явлений носила актуальный характер в связи с философской дискуссией тех лет, в ходе которой механисты подверглись острой критике. Однако распространение методов теории академика Н. Я. Марра, разработанной на материале доклассового общества и для языковых явлений, важным отличием которых от историко-книжных является именно отсутствие материальной формы, потребовало от книговедов более гибкого и конкретного подхода к книге как феномену.

Прямолинейное, нетворческое использование идей Н. Я. Марра в работах сотрудников ИКДП привело к созданию теории “типов книги”[5]. Для каждого типа книги свойственно определенное классовое содержание, — считал И. В. Новосадский, — и определенные способы организации этого содержания, обусловленные экономическими, политическими факторами и наличием социального заказа. По мнению П. Н. Беркова, тип книги представляет собой единство идеологии, обозначений и функции: “Основным в книге является то, что она представляет собой известным образом материализованную, овеществленную... общественную идеологию и — более точно — классовую идеологию определенного класса в определенный момент его социального бытия. Эта идеология материально закрепляется через условные обозначения — письмена, которые выработались в практике социальной жизни данной классовой группировки” [5].

В целом, в работах теоретиков ИКДП книга рассматривается как тип книжной формы идеологии. “Однако, как известно, классово определенные формы идеологии на типы не делятся; таким образом, явления, действительно составляющие тип книги, — сущность, структура, внутренние закономерности, — остались не выявленными. Дана острая, последовательная критика предшествовавших концепций с принципиальных идейно-классовых позиций, указаны некоторые основные направления дальнейшего развития общей теории книговедения. Вместе с тем упрощенное, прямолинейное толкование положений марксистско-ленинской теории о причинной обусловленности общественных явлений социально-экономическими обстоятельствами приводило их в ряде случаев к вульгарно-социологическим выводам” [5].

Концепция, разработанная, в основном, П. Н. Берковым и И.В. Новосадским, выполняла в значительной степени функцию теоретико-методологической базы для разысканий в области истории книги.

Среди прочих исследований, осуществленных ИКДП, следует выделить работу П. Н. Беркова “К. Маркс и Ф. Энгельс об энциклопедиях”, представляющую собой обзор деятельности К. Маркса и Ф. Энгельса в “Новой Американской энциклопедии”. Автор стремился почерпнуть из трудов основоположников научного коммунизма конкретные указания о содержании энциклопедических статей, составлении дефиниций и словни-ка, редакционно-издательской подготовке рукописей.

Особого внимания заслуживает статья П.Н. Беркова “Предмет и объем истории книги как науки”, в которой затрагивались вопросы общей теории книговедения. В ней практически впервые делается попытка обосновать историю книги как книговедческую дисциплину, имеющую объект, предмет, границы, метод исследования, формулируются исходные, основополагающие позиции в подходе к историческому изучению книги. Опираясь на ленинские высказывания, на ряд партийных документов, П.Н. Берков справедливо утверждает, что руководящим принципом при изучении прошлого книги должно быть установление того, что в руках господствующих классов книга была орудием угнетения, а в руках борющегося с господствующим классом класса угнетенного - средством борьбы, просвещения, организации и т.д Автор впервые в советском книговедении затрагивает такую важную и необходимую проблему, как периодизация истории книги, показав, что методологической основой ее является периодизация гражданской истории, конкретизированная спецификой книги как объекта историко-книговедческих исследований. Однако заблуждение П.Н. Беркова, ставившего знак равенства между книгой и идеологией, делает тезис о периодизации голословным, потому что “специфика” при таком определении книги исчезает, равно как и специфика самой книговедческой дисциплины “история книги”. [1, c. 129].

В учебнике А.А. Беловицкой сделан следующий вывод: “Несмотря на абсолютизацию идеологического фактора, работы И.В. Новосадского и П.Н. Беркова имели и имеют положительное значение для науки о книге, потому что сам подход к выявлению сущности книги, к конструированию объекта, предмета, методов, состава и структуры книговедения в них был правильным, марксистско-ленинским. Ошибочность конкретных решений явилась следствием имевшего место в 30-е гг. вульгарного социологизирования, что привело, в конечном счете, к свертыванию во второй половине 30-х гг. теоретических книговедческих исследований” [1, c. 129].

Интересен следующий факт: в 1933г. широко отмечалось 350-летие со дня смерти русского первопечатника Ивана Федорова. “Из прочитанных на юбилейном заседании в АН СССР докладов и специально написанных работ в ИКДП был составлен и издан сборник “Иван Федоров первопечатник”. Различные по характеру, сте-пени оригинальности в постановке и решении проблем материалы сборника объединяло, по словам академика Орлова, стремление пересмотреть легенду об Иване Федорове, человеке своего класса, своей эпохи и идеологии. Приступая к разработке этой темы, сотрудники ИКДП видели свою задачу, во-первых, в подведении итогов уже сделанного, в установлении уровня знаний, достигнутого дореволюционными исследователями. Во-вторых, они стремились к созданию новой концепции истории русского первопечатания, рассматривая это крупнейшее событие с марксистско-ленинских позиций и стремясь преодолеть узкобиографический, фактографический подход, свойственный буржуазной науке.” [5].

Исследованиями А. С. Орлова, П. Н. Беркова, И. В. Новосадского, А. И. Некрасова возникновение русского книгопечатания было поставлено в контекст русской истории, истории русской культуры и искусства. На страницах сборника ИКДП были предприняты попытки выявить преемственные связи между заведением первой печатни в Москве и возникновением книгопечатания в Западной Европе (А. И. Малеин), между деятельностью славянских предшественников Ивана Федорова и русским первопечатником (В. Г. Чернобаев). Таким образом, в сборнике «Иван Федоров первопечатник» были заложены основы советской историографии русского первопечатания.

В целом, попытки И.В. Новосадского и в определенной степени П.Н. Беркова сконструировать новое марксистско-ленинское книговедение сопровождались тотальным отрицанием всего того, что в этой области делалось ранее и грубыми выпадами против ученых, работавшей в этой области, которые объявлялись чуть ли не врагами народа. Громкие заявления молодых “новаторов” на практике не увенчались успехом, несмотря на пафос подавляющего большинства публикаций начала 30-х гг., выступлений и докладов в книговедческих обществах и организациях, а также дискуссий “На книговедческом фронте” (в октябре 1931 г). Искусственно созданное противостояние сыграло злую шутку: начиная с 30-х годов, как только книговедение объявляется буржуазной наукой, закрываются критико-библиографические журналы, книговедческие и библиографические научно-исследовательские организации, развитие книжного дела и библиографии обрекалось на односторонний прагматизм.

Если в первом десятилетии (20-е годы) оно шло прогрессивно и нарастающим шагом, то во втором (30-е годы) - регрессивно, т.е. с ликвидацией уже имеющихся достижений, как теоретических, так и организационно-методических. Сохраняется только библиографический прагматизм. Как было уже сказано, закрываются все, кроме вновь созданной Книжной палаты, библиографические учреждения. Принцип большевистской партийности стал доминирующим, особенно после состоявшегося в 1927 г. XV съезда партии, принявшего директивы по составлению первого пятилетнего плана развития страны, согласно которому предусматривалась не только грандиозная программа реконструкции народного хозяйства, но и ускорение темпов культурного развития, а главное - усиление партийного руководства всей идеологической работой.

Заключение.

Принцип партийности все больше утверждался в качестве определяющего. Особо показателен в этом отношении по своим задачам и содержанию последний из выпускаемых в довоенное время критико-библиографический журнал “Книга и пролетарская революция” (1932-1940). В первую очередь, он был рассчитан на партийно-советский актив, а затем и на широкие круги трудящихся, которых культурная революция поднимала к грамоте, учебе, к овладению наукой и техникой. Но на первом плане определяющей была задача реализации в книжном деле и библиографии принципа партийности. Это и следовало из программной статьи редакции: “Критико-библиографический журнал ставит перед собой задачу быть непримиримым борцом на фронте пролетарской идеологии, борцом за высокое качество книжной продукции...”. И все же наметившийся к концу 30-х годов явный спад в библиографической деятельности побудил принять соответствующие меры со стороны государства и партийного руководства. В 1940 г. ЦК партии принял постановление “О литературной критике и библиографии”, предусматривавшее перестройку и усиление библиографической работы в стране. [2, c. 400 - 401].

Так случилось, что в условиях советской действительности все труды классиков отечественного книговедения были несправедливо обвинены в схоластике, идеализме, буржуазности. А попытки специалистов (П.Н. Берков, И.В. Новосадский, Н.М. Сомов, М.И. Щелкунов и др.) создать системы книги и книжного дела на базе марксистско-ленинского учения также признали идеологически и научно не состоятельными. Само книговедение к концу 30-х гг. было объявлено буржуазной наукой. И лишь с конца 50-х гг., когда произошло “второе рождение книговедения”, эта наука вновь стала активно и плодотворно разрабатываться и развиваться.

Библиографический список

1. Беловицкая А.А. Книговедение. Общее книговедение : учебник / А.А. Беловицкая ; Моск. гос. ун-т печати. – М. : МГУП , 2007. – 393 с.

2. Гречихин А.А. Общая библиография : учебник. / А.А. Гречихин ; Моск. гос. ун-т печати. – М. : МГУП , 2000. – 588 c.

3. История книги: учебник для вузов / Под ред. А.А.Говорова и Т.Г.Куприяновой. – М. : МГУП ; “Мир книги” , 1998. – 346 с.

4. Ленин В.И. Собрание сочинений [Электронный ресурс] // В.И. Ленин. Собрание сочинений. – Режим доступа : http://v-lenin.ru/tom38/20.php , свободный. – Загл. с экрана. – Дата обращения : 13 марта 2010.

5. Свойский М. Л. Институт книги, документа и письма АН СССР : История и научная деятельность [Электронный ресурс] – Режим доступа : www.library.ru/help/docs/n23161/bookru.doc , свободный. – Загл. с экрана. – Дата обращения : 14 марта 2010.

Показать полностью…
Похожие документы в приложении